Джесси смеется.

— Ну и? Ты собираешься сказать мне его?

— У-Уильям, — клянусь Пресвятой Девой, я запинаюсь о собственный язык, как будто никогда раньше не видел женщины. — Уильям дю Бюиссон, к твоим услугам.

Она приподнимает бровь.

— Что-то подсказывает мне, что ты действительно это имеешь в виду, Уильям. Кстати, спасибо, что спас меня.

— Для меня это одно удовольствие, — Господи, так оно и есть.

Она усмехается, бросая взгляд вниз, на то место, где ее маленькое тело прижато к моему большому твердому. Я сглатываю. Я такой твердый, Боже, она определенно знает.

— Да. Я вижу. Мне, наверное, пора заканчивать свой танец.

— Твой танец?

Она кивает.

— Видишь ли, владелец этого театра заплатил мне за то, чтобы я приходила сюда каждый вечер и танцевала. Только он не смотрит. По крайней мере, я думаю, что он не смотрит. Но я не уверена. Так что, думаю, мне лучше продолжать танцевать, если я хочу получить деньги.

Я думаю о том, чтобы позволить ей. Дьявол забери мою душу, я действительно так думаю. В конце концов, я обнаруживаю, что у меня еще есть остатки чести.

— Это для меня. Он пытается разбудить меня. Он сказал мне, что будет присылать тебя сюда каждую ночь, пока я не проснусь.

Ее глаза расширяются, но улыбка не сходит с ее лица.

— О! В таком случае, полагаю, я сделала то, за что он заплатил мне сегодня вечером, — она делает паузу и прикусывает пухлую нижнюю губу. — Хотя, ты все же не можешь сказать, что полностью проснулся? Потому что мне действительно не помешала бы зарплата до конца недели, а это всего лишь вторая ночь.

Ухмылка растягивается на моем лице, когда я понимаю, что она предлагает.

— Ну, в таком случае, нет, — я указываю на насест. — Просто посмотри на мои… ноги. Их все еще нужно немного разбудить. На самом деле я не уверен, что они будут полностью разбужены еще в течении пяти ночей. Возможно, дольше.

Она улыбается мне в ответ.

— Да, это настоящая проблема. Тогда давай посмотрим, что я могу с этим сделать.

Ее рука скользит вниз по моей груди, и по всему телу разливается покалывание. Как раз перед тем, как она достигает места, где набедренная повязка выполняет свою жалкую работу, прикрывая напряженную эрекцию, ее рука останавливается, и оставляет меня страдающим. Я затаил дыхание и застыл в предвкушении так, как если бы солнце сияло в небе.

Ее улыбка становится все более порочной.

— Знаешь, есть старая история о принцессе, которая была отравлена своей злой мачехой и погрузилась в такой глубокий волшебный сон, что все подумали, что она умерла. Знают ли горгульи человеческие истории?

Я сглатываю, когда кончики ее пальцев обводят мои соски.

— Мы… я был человеком. Давным-давно.

Ее бровь приподнимается.

— Неужели?

Я киваю.

— Все горгульи когда-то были людьми. Пока не были прокляты, — Боже, пожалуйста, не позволяй ей спрашивать меня о проклятии.

К счастью, она скользит обеими руками по моим плечам.

— Так ты знаешь историю?

Я качаю головой.

— Нет. Не могу сказать, что знаю, но, возможно, она появилась после того, как я был… превращен.

Джесси приподнимается на цыпочки, обнимает меня за шею и приближает мои губы к своим.

— Ну, по сюжету принцессу будит принц, который дарит первый поцелуй настоящей любви.

— Угу, — я не могу произнести ни слова. Все, что вылетает из моего рта, — это бессвязное бормотание. Ее красные, блестящие губы так близко от моих, что я практически уже чувствую ее вкус.

— Интересно, что случилось бы с принцем, которого нужно разбудить, если бы принцесса поцеловала его.

Тихий, невеселый смех вырывается из моей груди.

— Я не принц, Джесси.

Все, что я вижу, это ее улыбку и то, как ее идеальные белые зубы контрастируют с яркой краской на губах, когда она отвечает:

— Тогда, к счастью, я на самом деле не принцесса.

Она прижимается своими губами к моим, и, хотя они касаются их лишь легчайшим прикосновением, я парю в ощущении, как будто я действительно свободен от своей ловушки и парю над городом на распростертых крыльях.

Слишком быстро она отстраняется, скользя руками по моей груди, и опускается на пятки.

— Впрочем, на сегодня достаточно. Если я разбужу тебя всего сразу, то мне не заплатят до конца недели, — она выскальзывает из моих объятий, пока я все еще барахтаюсь в своих дурацких скачущих мыслях.

Наклонившись, она поднимает с земли куртку и собирает остальные вещи. Затем поворачивается и подмигивает мне.

— Увидимся завтра.

Христос жив! За все годы, что я был проклят, я никогда так сильно не ненавидел свой каменный насест и часы дневного сна.