Грину совсем не понравилось, как она сказала о Карно. Совсем. Настолько, что захотелось притащить этого типа в участок и хорошенько потрясти. При мысли о том, что тридцатилетний мужик может быть небезразличен четырнадцатилетней девочке, его бросило в жар, но детектив привычно сдержался. Спрятал эмоции. Вряд ли Жаклин уловила, как изменился его настрой. А даже если уловила – предположить причину такой перемены состояния детектива она бы не смогла. Судя по всему, она ничего не знает о своем рождении.

– Сейчас я говорю с тобой.

– В последнее время она много работала. Ну, она всегда много работала. А еще я думала, что они с папой помирились.

– Почему ты так решила?

Кристиан говорил обратное: общались холодно и только по делу.

– Ну… Ну, типа, он начал у нас чаще появляться. И они перестали ссориться. В доме появились цветы и все такое.

Ох уж это подростковое «типа». Поиск слов-заменителей, когда словарного запаса не хватает. Жаклин не была похожа на человека, которому не хватает слов, скорее, она пыталась дать себе отсрочку, пару мгновений, чтобы сформулировать мысль. Или пыталась казаться глупее, чем есть на самом деле. Ее лазурные глаза остановились на его лице. Она изучала его с искренним вниманием девчонки, находящейся в двух шагах от того, чтобы обрести свою женственность и начать взрослеть. Четырнадцать – сложный возраст. Его усыновили в этот период. А через два года, не выдержав, он сбежал, подписал контракт и отправился в армию.

Что происходит у нее в голове? Как формировалась ее личность рядом с такими родителями? Если Кристиан не врет и Анна действительно отсутствовала год, как это повлияло на Жаклин?

Что в дочери есть от матери? Она тоже манипулятор? Социопатична? Она тоже бросается в каждую проблему с головой, ищет ответы на вопросы, которые вообще не следует задавать? Лет через пятнадцать она тоже разделит постель с молодым парнем? Хотелось бы верить, что жизненный сценарий Жаклин со своей матери не стянет. У нее есть отец, вроде стабильный и сильный.

– А кто-то помимо ассистента и твоего отца у вас в доме появлялся?

Девчонка передернула плечами.

– В доме нет. Наш дом – это закрытое пространство. Мама не любила посторонних.

Впервые за время разговора в уголках ее глаз блеснули слезы. Аксель не успел ничего сказать – дверь отворилась, пропуская Аду с напитками. На мгновение ему стало стыдно за то, что он собирался сделать, но стыд быстро уступил место мрачной решимости. Он ненавидел вопросы без ответов.

Ада поставила перед ними два бумажных стаканчика и ушла. Жаклин тут же вцепилась в свой, обхватила кромку губами, сделала осторожный глоток и сощурилась, как довольная кошка, которой перепало сливок.

– Отменно! – заявила она.

Грин следил за ней немигающим взглядом.

– Как ты думаешь, а кто хотел бы лишить твою маму лица?

Прежде чем ответить, она сделала еще несколько глотков. Бисеринки слез в уголках глаз никуда не делись. Девчонка держалась из последних сил. Но какой у него был выбор? Пожалеть ее и завалить дело? Его работа – опрашивать всех. Беспристрастно, даже жестко.

– Иногда мне казалось, что весь мир. Я думаю, она была несчастна.

– Почему ты так думаешь?

Девочка допила чай и бросила стаканчик на стол, раскрутив его подобно волчку. В глаза детективу она больше не смотрела.

– Она мне часто говорила одну вещь. Что если я кого-то полюблю, кем бы он ни был, какими бы разными мы ни были, если это любовь, если рядом с ним я чувствую себя счастливой, надо наплевать на все условности – и быть с ним.

Аксель пригубил кофе.

Стало грустно. Невыносимо грустно. Если бы Анна решилась и подошла к нему в том баре? Подошла вместо Лорел. Как бы он отреагировал? Как бы он отреагировал в том состоянии? После Энн. После дела Инквизитора. После смерти Сары. После всего того, что жизнь подкинула ему за минувшие десять лет. Дал бы он второй шанс женщине, которая однажды уже отказалась от него? Наверное, тогда – да. Сейчас – нет. Прошлое прошлому, тлену – смерть. Есть вещи, которых нельзя больше касаться ни при каких условиях.

Они поговорили еще несколько минут. Потом Жаклин встала. И вдруг обогнула стол и протянула ему руку. Грин поднялся вслед за ней. Ростом она точно пошла в мать – ему с трудом доставала до плеча. Ее ладонь была холодной и чуть влажной. Жаклин запрокинула голову и посмотрела ему прямо в глаза.

– Мне кажется, – доверительным шепотом начала она, не отнимая руки, – что если кто и в силах разобраться в этом, то только вы. Найдите убийцу, детектив. Пожалуйста. Я хочу знать, что он сидит в тюрьме.

– Сделаю все, что в моих силах.

Контакт прервался. Ее ладонь выскользнула из его, а рука безвольно повисла вдоль худощавого, по-юношески нескладного тела. В сердце что-то дрогнуло, захотелось защитить эту девочку, но детектив списал это на повышенную эмоциональность из-за предположения, что она – его дочь. Никакого инстинкта, просто психика и домыслы.

– Значит, я спокойна, – улыбнулась Жаклин сквозь слезы.

– Если придет что-то в голову, дай знать.

– Конечно, суровый тревербергский детектив.