— Прекрасно. И что же это такое?

— Наука…

— О-чем?

— О чем… о чем… Да откуда я знаю!

— Спасибо, — кивнул он с любезной улыбкой, — садитесь, два. — И тут, опускаясь на свое место, на глазах у онемевшей, аудитории, она вдруг тихо, но очень отчетливо произнесла:

— Совсем о…ел.

Денис вскочил, скрипнул зубами и, не сумев сдержаться, заорал:

— Пошла вон!

Она дернулась, как от пощечины, закусила губу и, поспешно подхватив сумку, молча выбежала из аудитории. Повисла тяжелая, неприятная тишина, в которой только староста — маленькая, бойкая, очень миловидная девица — непослушными губами пролепетала что-то вроде:

— Нельзя так обращаться со студентами…

Но Денис уже почувствовал себя хозяином положения, а потому резко прикрикнул на нее, подавив бунт в самом зародыше:

— Кто тут кого будет учить?

В следующий раз уже вся группа завела тетради и начала записывать, а еще через пару занятий они вообще стали друзьями. Если же впоследствии Денис спрашивал нечто такое, что относилось к теме первой лекции, студентки с беззлобным смехом говорили: «Мы этого не записывали, это было тогда, когда Галку выгнали».

Только с Галиной он никак не мог найти нужного тона и, не понимая причин этого, злился на самого себя. Она, как и все остальные, старательно записывала его лекции и вела себя почти идеально. Но он каждый раз, когда встречался с ней глазами или ловил на себе ее напряженный взгляд, начинал ощущать какую-то непонятную неловкость. Он обращался к ней с вопросами — она отвечала холодно и деловито; он пробовал шутить — и видел в ответ лишь презрительно поджатые губы. Впрочем, порой, когда у него появлялось хорошее настроение, он увлекался и заговаривал аудиторию, и тогда Галина, словно забыв о своей нарочитой враждебности, смеялась вместе со всеми над его анекдотическими примерами или наперебой с другими старалась угадать правильный ответ.

В те времена Денис был одинок, поскольку незадолго до этого бесславно завершил полугодовой роман с разведенной женщиной по имени Анастасия, которая была на несколько дет его старше. Жениться на ней он не хотел, а переносить ее вечную закомплексованность надоело — так что расстались они достаточно холодно. Зарплаты едва хватало на самые тривиальные потребности, перспективы иной работы казались весьма неопределенными правда, защита диссертации прошла успешно. Это было целью трех лет жизни — но что делать дальше, он решительно не знал. Настроение было смутное, и, чтобы выйти из него, следовало бы влюбиться и жениться, наконец-то испытать то состояние, которое некоторых из его друзей уже начинало тяготить. Наступали новые времена, пора было научиться избавляться от удушья нищеты, когда не можешь позволить себе «Мальборо» и вынужден курить «Яву» когда выпивка заканчивается безнадежно-щемящей тоской; когда страшно заводить новый роман, потому что приличный букет может просто разорить… Но ведь невозможно жить без увлечений, без ухаживаний, и Денис постоянно нервничал и злился на собственную «неделовитость».

Многочисленные убого оплачиваемые лекции выматывали, он испытывал состояние ужасной беспомощности и безнадежности, от отсутствия перспектив, хотя ежедневно, с самым непринужденным и самодовольным видом входил в аудиторию, где его ожидало двадцать пар внимательных женских глаз и среди них — драгоценные сердитые карие глазки.

И все же иногда его настроение прорывалось в аудиторий, и тогда лекций становились тусклыми, а шутки — тяжелыми. Во время одного из таких приступов злобной растерянности он ухитрился обидеть Галину еще раз.

В самый разгар его запинающегося от повторов объяснения — это была подряд четвертая лекция — она чему-то вдруг засмеялась и обняла свою подругу.

— Ну, черт подери! — взбесился Денис. — Что вы там, как две лесбиянки, обнимаетесь? Дымова!

Кто-то в аудитории хихикнул, кто-то замер, кто-то не услышал, но она вдруг опустила голову и стала как-то жалобно тереть глаза рукой. Он еще по инерции продолжал говорить, повернувшись спиной, принялся что-то писать на доске, но уже почувствовал легкий ветерок отчуждения и осуждения — аудитория все-таки была женская, а настроение женской аудитории очень легко уловить.

— Денис Владимирович, — тихо позвала его та бледная девушка, которую он запомнил еще с первого занятия. Он повернулся.

— Что, Катерина?

— Вы несправедливы к Дымовой, так нельзя.

Он посмотрел на третий ряд. Галина сидела, низко опустив голову, а подруга ей что-то говорила, злобно глядя на него.

Секунду поколебавшись, он подошел к девушкам, чувствуя такой невероятный приступ нежности, что испугался выдать себя интонацией.

— Ну, Галина, — тогда он первый раз назвал ее по имени, — простите меня, прошу вас. Я виноват, я был груб. Я так устал сегодня, что мог сказать глупость. Не плачьте! — И осторожно, чтобы не испачкать мелом, погладил ее по голове внешней стороной руки. Она кивнула и промокнула глаза, стараясь не размазать тушь. Конфликт был улажен, но после него Денис почувствовал себя совсем неуютно. «Все прямо по Фрейду, — думал он в тот день, — стесняясь проявить нежность, я бессознательно демонстрирую показную враждебность. А что злиться, она-то тут при чем? Что за свинство срывать собственную неустроенность на бедной девочке!»

Впрочем, последнее определение было явно не к месту. Девочкой она была далеко не бедной, и если он сам носил единственный костюм, купленный лет десять назад, то Галина одевалась дай Боже — в самые модные и элегантные вещи. А уж душилась так, что страшно было приблизиться — Дениса всю жизнь больше всего возбуждали именно запахи.

В колебаниях и нерешительности время тянется крайне неприятно и медленно. А между тем прошел Новый год и началась сессия. За день до экзамена, он наконец-то получил долгожданный диплом кандидата наук, напился со своим научным руководителем и, так до конца и не протрезвев, явился поутру в институт.