Самым странным же было то обстоятельство, как к нам относились наши спутники. Уже на второй день нам не препятствовали ехать вместе, если только мы держались в середине растянувшейся кавалькады. Видам ехал один впереди, с наклоненной в мрачной задумчивости головой, размышляя, как мне представлялось, о своем плане мщения. Так он ехал целыми днями, не говоря ни с кем и не отдавая приказаний. Временами мне становилось даже жаль его: он по-своему любил Кит, насколько была к тому способна его деспотичная натура, непривычная к противоречию, и теперь он потеряет ее безвозвратно. Что же даст ему задуманное мщение? Лишь одно удовлетворение бессильной злобы. Вот поэтому-то на меня и производила чрезвычайно грустное впечатление эта одинокая гигантская фигура, всегда ехавшая впереди.

Он редко обращался к нам, а еще реже — к Луи. Когда же это случалось, его резкий голос и жестокий взгляд ясно обнаруживали всю ту злобу, которую он питал к нему. Даже во время еды он сидел на одном конце стола, а мы вчетвером — на другом, подобно тому, как это было в наш первый вечер в Париже. Меня повергали в трепет те мрачные, насмешливые взгляды, которые он иногда бросал на своего соперника и пленника. Иногда, впрочем, на его лице появлялось выражение, которого я никак не мог себе объяснить.

Я осторожно сообщил свои подозрения Круазету. К моему удивлению он не был так сильно поражен этим, как я ожидал, и скоро я узнал причину того. У него были свои предположения на этот счет.

— Как ты думаешь, Ан, — спросил он как-то вполголоса, когда мы были одни, — не замышляет ли он заставить Луи отказаться от Кит?

— Отказаться от нее?! — воскликнул я, не понимая его. — Каким образом?

— Предоставить ему выбор… ты понимаешь?

И я понял все в один момент. Как я не догадался об этом прежде? Ведь Безер мог так поставить вопрос: отказ от невесты и жизнь, в противном случае — смерть и неизбежная утрата Кит вместе с жизнью.

— Но Луи никогда не откажется от нее. Для Безера — никогда!

— Но он потеряет ее в любом случае, — тихо отвечал Круазет.

— А может быть еще хуже. Луи теперь в его власти. Представь себе, что он сделает саму Кит распорядительницей судьбы Луи и назначит ее ценой его освобождения? Предоставит ей выбор: принять его любовь и спасти жизнь Луи или отказаться и стать причиной его смерти?

— Сент-Круа! — воскликнул я с негодованием. — Он не способен на такую низость! — А между тем, это было ничем не лучше той зверской мести, которую я сам ожидал от него.

— Может быть, — отвечал Круазет, устремив взгляд в даль, на которую уже спускались вечерние сумерки.

Как-то само собой мы опередили всю кавалькаду, и перед нами не было никого, кроме Видама, ехавшего медленным шагом и все так же задумчиво склонявшего голову.

— Может быть мы и ошибаемся, — повторил Круазет. — Мне иногда кажется, что мы не понимаем его, и что на свете могут быть люди хуже Безера.

Я пристально посмотрел на него, потому что подразумевал совсем не то.

— Хуже? — сказал я. — Вряд ли!

— Да, хуже, — продолжал он, покачав головой. — Помнишь, как мы укрывались в алькове кровати в доме Мирнуа?

— Разумеется. Как можно забыть это?

— И помнишь, как вошла мадам д'О?

— С коадъютором? — сказал я, содрогаясь. — Да, помню.

— Нет, во второй раз, — отвечал он, — когда она возвратилась одна. Было темно, ты помнишь, и мадам де Паван стояла у окошка, так что сестра не видела ее…

— Да, да, помню, — ответил я с нетерпением, потому что уже по тону его голоса понял, что он собирается сообщить мне нечто такое о мадам д'О, что было неприятно для меня.

Как раненый при виде зонда, я чувствовал себя крайне тяжело при воспоминании об этой женщине, столь прекрасной и, в то же время, окруженной такой атмосферой зла и коварства. Не знаю, что лежало в основе этого — стыд, страх или сознание того, что некоторое время я воображал себя ее рыцарем… И до сих пор я не могу решить себе — ненавидеть ее или сожалеть о ней я должен, а также, был ли я простым орудием в ее руках или изменил ей.

— Ты помнишь, как она подошла к кровати, Ан? — говорил далее Круазет. — Ты был ближе всех к ней, и в темноте она приняла тебя за свою сестру… Тут-то я и вскочил с кровати.

— Знаю! — сердито откликнулся я. — Ты перепугал ее до смерти, Сент-Круа. Не могу себе представить, зачем ты это сделал?

— Чтобы спасти твою жизнь, Ан, — чрезвычайно просто сказал он. — А ее спасти от преступления — ужасного, противоестественного преступления. Она возвратилась, — мне даже трудно говорить об этом, — для того, чтобы убить свою сестру. Что ты вздрагиваешь? Ты не хочешь верить этому? Да, это чересчур ужасно, но я видел в темноте лучше, чем ты. Я видел поднятую с ножом руку, я видел ее злое лицо! Если бы я не кинулся с кровати на пол, она заколола бы тебя. В испуге она выронила нож, а я его поднял. Вот он — при мне, смотри!