А вот он… Машина набирала скорость, епископ говорил что-то про Фому Аквинского, и сын благодушно смотрел на него. А вот он… Все это в прошлом. Он теперь будет вставать с петухами (в какой бы час эта примерная птица ни начинала задавать жару за окном). Выходить на долгие прогулки перед завтраком. Разбирать надписи на надгробных камнях и размышлять над Падающей Башней [2] , как и все те, кто пишет славные эссе и никогда не испытывает низменного позыва отправиться в ближайший паб и там напиться.

А еще он станет внимать причудливой деревенской философии – писатели постоянно слушают всякие местные легенды. «О да, – мысленно он уже беседовал с местным седовласым старцем, – уж двадцать лет, как бедняжка Салли Фиверли утопилась в том ручье, и по ночам при луне…» Потрясающе! Он воображал, как стоит в сумерках, опираясь на ясеневую трость, и печально смотрит на воду, слушая рассказ старика и размышляя над тем, как низко пали те, кто пьет разбавленный алкоголь в городах, а затем соблазняет бедных сельских девушек, вынуждая их топиться в ручьях. Он уже вознесся до состояния наивысшей добродетели, как вдруг окрик с обочины дороги вырвал его из царства грез:

– Эй, там!

Хью встрепенулся и вновь водрузил шляпу на голову, чтобы прикрыть глаза от солнца, машина сбавляла скорость. Они проехали мимо кучки домов, самым большим из которых был выбеленный каменный трактир с вывеской «Бык», и повернули налево, взбираясь по невысокому холму. Впереди по правую сторону виднелась церквушка с квадратной колокольней, маленький памятник великой эпохи, вокруг нее росли цветы, а надгробные плиты подходили к самому ее крыльцу. На вершине холма дорога выровнялась и шла прямо с четверть мили; их взору предстали акры парка, обнесенного каменной стеной. Посреди парка стоял большой приземистый каменный дом, сверкавший выходящими на восток окнами на фоне золотого неба.

Но не это строение привлекло их внимание. На другой стороне дороги, сразу за вершиной холма, высился деревянный дом из тех, что раньше назывались «черно-белыми». Его фасад окружала живая изгородь высотой в человеческий рост. На железных воротах красовалась табличка со строгими черными буквами: «ПОХМЕЛЬНЫЙ ДОМ». Какой-то человек праздно стоял, прислонившись к воротам, это он кричал, размахивая трубкой.

– Эй, там! – повторил он. – Эй!

Донован заметил, как отец неодобрительно поджал губы, однако полковник крякнул не то с удовольствием, не то с облегчением и направил машину к воротам. Зазывала оказался молодым человеком немногим старше самого Донована, у него было длинное лицо с квадратной челюстью, веселый взгляд и очки в роговой оправе, съехавшие с носа. Одет он был в яркую кофту, замызганные серые брюки и рубашку цвета хаки с расстегнутым воротником. Одной рукой он вытряхивал пепел из прогоревшей трубки, а другой держал стакан, содержимое которого очень смахивало на коктейль.

Полковник остановил машину.

– Да ладно вам кричать, – проворчал полковник. – Не можем заехать. Спешим. Что вы хотели?

– Да заходите, – гостеприимно предложил он. – Выпейте по коктейлю. Знаю, рано еще, но все равно выпейте. Кроме того, есть новости. – Он повернулся через плечо и крикнул: – Мейделин!

При виде янтарного содержимого стакана Донован ощутил спазм. На лужайке перед домом был огромный пляжный зонт, раскинувшийся над столом, а стоявший на столе предмет, невольно напомнил ему о Нью-Йорке. И если зрение его не подводило, стенки этого великолепного никелированного коктейльного шейкера белели от испарины. Хью охватила ностальгия. Он прекрасно понимал, что лед для напитков в сельской Англии был неслыханной роскошью. На зов молодого человека из-за зонта показалась девичья голова и одарила всех улыбкой.

Вскочив с шезлонга, девушка поспешила к воротам. Темноглазая попрыгунья из тех, кого называют «жгучие брюнетки»; легкие пляжные брюки и шелковая блузка с цветами подчеркивали ее изумительную фигуру. Она свесилась через ворота, окинув всех веселым взглядом из-под приподнятых бровей.

– Здравствуйте! – с довольным видом произнесла она.

Полковник Стендиш кашлянул, оценив ее наряд, взглянул на епископа и затараторил:

– Не думаю, что все друг с другом знакомы. Хм. Это доктор Фелл, детектив наш, ну, знаете: я ведь о нем рассказывал? Приехал из Скотленд-Ярда. А еще мистер Донован, сын епископа… Знакомьтесь, – с гордостью произнес он, – Генри Морган, наш автор. И миссис Морган.

Донован при этом во все глаза смотрел на своего кумира. Даже присутствие грозного отца не могло бы заставить его молчать.

– Простите, – сказал он, – в-вы Генри Морган?

Морган сконфуженно теребил мочку уха.

– Хм… – смущенно отозвался он. – Боюсь, что так. Мейделин опять выиграла пари. Видите ли, уговор был такой: если меня спросят об этом, то я должен ей шиллинг. А если бы вы взглянули на нее и сказали бы что-нибудь вроде «старый смельчак Генри Морган» [3] , то выиграл бы я. Однако…

– Ура! – радостно воскликнула Мейделин. – Моя взяла. Плати.

Она взглянула на доктора Фелла и сказала со всей прямотой:

– Вы мне нравитесь. – Затем она перевела взгляд на Донована и с той же откровенностью добавила: – И вы тоже.

Глухо посмеиваясь, доктор Фелл приветственно приподнял трость:

– Спасибо, моя дорогая. Я просто польщен знакомством с вами обоими. Видите ли…

– Погодите-ка! – перебил Донован, однако его порыв можно было извинить. – Так это вы писали про Джона Зеда, дипломата-детектива?