Впрочем, в Ирландии не так-то просто отдать новорожденного в другую семью. Кто-нибудь непременно этому помешал бы. Священник, врач или полицейский заставил бы отца забрать ребенка. Но здесь, в глухом переулке, мужчина может оставить дитя на пороге ее дома и никто не заметит. Ему ничего не стоит так поступить. Его тон, то, как он сжимал челюсть, решимость во взгляде убеждали Эйлиш, что мужчина не шутит.

Когда он уехал, она вернулась в гостиную, села и закрыла глаза. Выходит, где-то по соседству живет женщина, которая носит ребенка Тони. Неизвестно с чего, Эйлиш решила, что она тоже ирландка. Вероятно, только с ирландской женой сегодняшний гость мог так обращаться. Любая другая либо сумела бы за себя постоять, либо ушла бы от мужа. Видение женщины с ребенком, пришедшей просить защиты у Тони, внезапно испугало ее больше, чем мысль о младенце на пороге. Но и без того ситуация складывалась тревожная, а когда Эйлиш представила ее в подробностях, ее замутило. А если младенец заплачет? Придется ли ей взять его на руки? И если да, что делать дальше?

Она встала, пересела на другой стул, и мужчина, недавно стоявший на ее пороге, – настоящий, живой, внушительный – представился ей героем книги или телепередачи. Такого просто не может быть: только что дом был тих и безмятежен – секунду спустя заявился неожиданный гость.

Будь у нее хоть кто-нибудь, с кем можно было бы поделиться своей бедой, Эйлиш знала бы, что чувствовать и что делать. Она представила старшую сестру Роуз, умершую более двадцати лет назад. Все свое детство с любой, даже мелкой бедой она шла к Роуз, которая тут же брала все под свой контроль. Эйлиш не была близка с матерью, к тому же та жила в Ирландии и в ее доме не было телефона. Обе невестки, Лена и Клара, были итальянками и дружили, но не с Эйлиш, а между собой.

Телефон стоял в коридоре. Был бы у нее хоть один номер, по которому можно позвонить, хоть один друг, которому можно довериться, рассказать о сцене, разыгравшейся у ее порога! Не то чтобы этот человек, опиши она его кому-нибудь, стал от этого более реальным. В его реальности Эйлиш не сомневалась.

Она сняла трубку, словно и впрямь собиралась звонить. Послушала гудок, положила трубку, снова сняла. Должен же быть номер, который она может набрать! Поднеся трубку к уху, она поняла, что такого номера нет.

Знал ли Тони, что этот мужчина придет? Обдумывая поведение мужа за предыдущие две недели, Эйлиш не находила в нем ничего необычного.

Она поднялась в спальню и оглядела ее, словно чужую. Подняла с пола брошенную Тони пижаму, размышляя, обязана ли теперь ее стирать. Впрочем, какая разница, это ничего не изменит. Может быть, сказать ему, чтобы убирался к матери, пока она соберется с мыслями?

А если это недоразумение? Не слишком ли она поспешила поверить в самое худшее о мужчине, с которым прожила более двадцати лет?

Войдя в комнату Ларри, Эйлиш посмотрела на крупномасштабную карту Неаполя, которую сын пришпилил к стене. Ларри настаивал, что родом оттуда, хотя мать и пыталась ему объяснить, что он наполовину ирландец, его отец родился в Америке, и даже дедушка с бабушкой не городские, а происходят из деревни к югу от Неаполя.

– Они приплыли в Америку из Неаполя, – сказал Ларри. – Хочешь, сама спроси.

– А я из Ливерпуля, но это не значит, что я оттуда родом.

В течение нескольких недель, пока сын работал над школьным проектом о родном городе, кропотливостью и усидчивостью он напоминал сестру. Однако, закончив проект, снова стал самим собой.

В свои шестнадцать Ларри успел перерасти Тони, черноглазый, гораздо смуглее отца и дядьев. Он унаследовал от них манеру требовать, чтобы к его мнению прислушивались, посмеиваясь над потугами матери и сестры доказать, что с ними тоже следует считаться.

– Я хочу приходить домой, – часто говорил Тони, – приводить себя в порядок, выпивать пиво и задирать ноги повыше.

– И я, – вторил ему Ларри.

– Я часто спрашиваю Господа, – замечала Эйлиш, – что еще я могу сделать, чтобы облегчить жизнь мужу и сыну?

– Меньше разговоров и больше телевизора, – отвечал Ларри.

Другие подростки, жившие в тупичке, где стояли дома братьев Тони, Энцо и Мауро, вели себя скованнее, чем Розелла и Ларри. Розелле нравилось спорить, приводя факты, выискивая недостатки в аргументации другой стороны. Ларри любил все обращать в шутку. Против воли Эйлиш всегда оказывалась на стороне Розеллы, тогда как Тони порой начинал смеяться над абсурдными замечаниями сына раньше самого Ларри.

– Я простой сантехник, – говорил Тони. – Обо мне вспоминают только тогда, когда обнаружат протечку. В одном я уверен – ни один сантехник не доберется до Белого дома, разве что там потекут трубы.

– Но в Белом доме постоянные утечки, – замечал Ларри.

– Надо же, – язвила Розелла, – а ты у нас, оказывается, политикой интересуешься!

– Если бы Ларри дал себе труд заниматься, – говорила Эйлиш, – он бы вас всех удивил.

Эйлиш слышала, как вернулась Розелла. Неужели их привычному легкому подтруниванию за столом больше не бывать? Если тот мужчина не мошенник, большой главе ее жизни пришел конец. Ей хотелось, чтобы, узнав о беременности жены, он принял другое решение, не касающееся их с Тони, но она понимала, каким тщетным и отчаянным было это желание. Она не могла запретить ему постучаться в ее дверь просто потому, что ей этого хочется.