– Помилуй бог, – качнул головой Аким, – новёхонькая, только что купил.

– Да, да, да… совсем новая телега. Я с крылечка не заметил, – согласился Антон Петрович, и, изогнувшись, выпятив вперёд живот, посмотрел на небо. – Что ж, природа дарит нам чудненький денёк. Лида! Поспешай, моя радость, не то боровики разбегутся!

Но вместо Лидии Константиновны на крыльце появился Роман. В отличие от дяди он был одет слишком по-городскому – серая шляпа, замшевая куртка, кремовые брюки, заправленные в хромовые сапоги.

– Доброе всем утро! – крикнул он и легко спрыгнул с крыльца на землю.

– Экий вы красавец, Роман свет Алексеевич! – засмеялся дядя, бросая корзину в телегу и обнимая племянника. – Не боишься в лес в таком наряде? Я вон в лаптях, по-русски! А?

Антон Петрович слегка присел и, захлопав увесистыми ладонями по коленям, запел:

Аким и Аксинья смеялись, качая головами.

– Ну вот, Антоша, с утра да за пляску! – послышался мягкий голос тётушки.

Она стояла на крыльце – стройная, в длинном глухом зелёном платье с кружевными манжетами и воротником, с маленькой шляпкой на голове и с корзиной в руке.

– Лидочка, свет мой невечерний! – загремел Антон Петрович, воздевая кверху руки. – Поедем вместе к Берендею в гости!

– Поедемте, поедемте! – весело ответила тётушка, спускаясь вниз. – Аксюша, квас положила?

– Положила, а как ж без него? – в своей манере, вопросом на вопрос, ответила Аксинья.

– Садитесь сюды, Лидья Костатевна! – суетился Аким, расправляя своими смуглыми руками сено в телеге.

– Спасибо, Акимушка.

Сразу шесть мужских рук подхватили её, и она оказалась в середине телеги.

– Ну совсем как принцесса на горошине! – засмеялась тётушка.

– Не принцесса, а королева, Мария-Антуанетта, Жанна д’Арк, Елизавета Английская! – гремел Антон Петрович, целуя тётушкины руки.

– А мне кажется, тётушка, вы сейчас напоминаете боярыню Морозову, – проговорил Роман, подсаживаясь на край телеги.

Воспенниковы засмеялись. Антон Петрович взгромоздился на телегу и закричал:

– Аллюр два креста! Марш, марш!

Аксинья села сзади, Аким спереди, разбирая вожжи.

– Поехали! – крикнула тётушка, и лошадь, не ожидая удара вожжой по серой спине, взяла с места.

– Куды править? – спросил Аким, когда проехали липы.

– В Мамину, наверно, Антоша? – откликнулась тётушка.

– Нет, ma cherie. В Маминой теперь весь Крутой Яр днюет и ночует. Там нам делать нечего.

– Так куда же? – Тётушка обеими руками держалась за массивное плечо Антона Петровича.

– Нешто в Выруб? – пробормотал Аким.

– Нет, друзья мои! Дальше! Путём нехоженым к святому Граалю! – пропел Антон Петрович и серьёзно добавил: – На Усохи! Через бор, через Желудёвую падь. Вот каков манёвр!

– Ох, далече-то как! – тихо засмеялась Аксинья.

– Круто! – весело мотнул головой Аким. – Часа за два доедем.

– За два?! – грозно воскликнул дядя. – Это ты, солдат отечества, лихой наездник, говоришь мне! А ну, гони свою клячу, чтоб через час там были! Гони!

– Антоша, да что ты, право… – начала успокаивающе Лидия Константиновна, но Аким уже стал нахлёстывать лошадь вожжами, и телега набрала ход.

– Другое дело! – закричал Антон Петрович. – Так держать! Зюйд-зюйд-вест, паруса по ветру!

Подпрыгивая на ухабах, телега неслась к сосновому бору.

Солнце взошло над дальним лесом и косыми лучами заливало засеянные рожью, овсом и гречихой поля. Ехать было свежо и не пыльно – ливень так промочил землю, что сейчас, четыре дня спустя, земля была влажной, а во впадинах дороги ещё стояла вода. По пути телега обогнала несколько крестьян, по-видимому идущих в лес драть лыко. Они снимали шапки и, желая здравствовать, провожали телегу долгими взглядами, загораживаясь руками от низкого, набирающего силу солнца.

Когда въехали в сосновый бор, лошадь пошла шагом, Антон Петрович поворчал, но, смирившись под давлением супруги, решил рассказать одну из своих известных всем историй, которыми он обычно коротал дорожное время. Истории эти были совершенно замечательные по своей простоте, ясности и тому особенному русскому юмору, суть которого, по мнению Романа, заключалась не в содержании, а в форме, то есть в искусстве рассказать в лицах на вид не очень-то и смешной случай. Антон Петрович владел этим искусством в совершенстве и поэтому рассказывал свои истории по многу раз. Их знали и любили все родные и знакомые, кухарки и конюхи, простые деревенские мужики и бабы. Действовали эти монологи безотказно, как бельгийские ружья: стреляя в слушателей зарядом задора и удали, они всегда попадали в цель, вызывая безудержный смех, хотя суть истории и даже манера исполнения была слышана уже десятки раз. И сейчас, когда Антон Петрович, вздохнув и как-то подобравшись, начал своим поставленным актёрским голосом: