— Крняичева, — нерешительно произнес Илия, пытливо и робко поглядывая на них.

А их как громом оглушило. Наконец Митар едва выдавил:

— Какого Крняича?

— Йовицы…

— Йовицы Подожмихвоста? — подхватил Болтун. — Неужто та самая Мария, которая…

— Замолчи! — крикнул, поднимаясь, Илия. — Его обзывай как хочешь, но, если что сболтнешь при мне о Марии, будешь каяться!.. Впрочем, наплевать мне, что вам это не по душе…

— Сядьте-ка! — промолвил отец. — Тихо, дети, помолчите, надеюсь, мне первому следует слово сказать! Почему это нам не по душе? Я поклялся, что не стану противиться, если ты выберешь даже безрукую или слепую! Эту… Йовицыну Марию, по правде говоря, я не знаю, но думаю, что у нее нет такого порока, из-за которого нам пришлось бы краснеть; что скажешь, Митар?

— Мне ее не в чем упрекнуть, разве только, чтоб была постатнее да повидней. Как ты, Перо?

— Я скажу, что человек красен не лицом, а разумом! Что мне за дело, какого она роста и обличья! Ему мила, значит, и нам мила, как отец уже сто раз говорил.

Болтун кусал губы, но, видя, что Илия отводит глаза, а отец подмигивает, понял, что все стараются сгладить первое впечатление, и в свою очередь поправился:

— Да ведь я давеча хотел только пошутить, что Мария похожа на свою тетку, которую выдали в Мокрое Поле и о которой болтают, будто она ведьма. Право же, ничего такого…

— Господи, вечно ты чудишь, как дитя неразумное, — прервал его отец. — Удивительное дело! А ты-то на кого похож, знаешь? Ну да ладно, оставим это. Йовица человек неплохой, хоть и нехорошего рода, но он среди своих точно белая ворона. Прозвали его «Подожмихвостом» за то, что он лучше уступит, чем станет заводить свару, за то, что не жаден, не нахал и не хвастун, как все его родичи. И прозвище Йовицы невинней, чем те, которыми они кичатся и которыми их окрестил народ: «Зазнайка», «Бахвал», «Человечишка», «Огрызок» и… и кто его знает как еще! С Йовицей я сойдусь, а с теми, покуда жив, не хочу иметь никакого дела. И этим все сказано. Итак, сынок, дай бог тебе счастья!

— Дай бог, в добрый час! — подхватили братья.

Илия вздохнул, лицо его просветлело, но он все еще смущенно сказал:

— Я… отец… так сказать… полагаю, лучше всего… мне сдается, конечно, воля твоя… но чтобы не очень откладывать…

— Хорошо, хорошо, теперь же все и уладим. Ты сговорился с девушкой? Ну и отлично, завтра же пойду сватать. Сразу, конечно… Да что же ты, милый, заспешил ложиться? Нет! Эту ночь нельзя не отметить! Болтун, налей-ка кувшин вина, хватим по маленькой за здоровье жениха. Быстро! Живо! Веселей, Болтунище! А вы, Митар с Перо, заводите песню. Ну, хотя бы эту — «О женитьбе Сибинянина Янко»! Ты, Митар, затягивай, а ты, Перо, подпевай! И — ха-ха! Где наше ружьечишко! — Шпирак схватил ружье, выскочил за дверь, вскинул и — бабах!

Выстрелы привлекли соседей. Всяк диву давался, узнав, какую девушку выбрал Илия, и думал про себя то же, что и домашние: «Здесь дело нечисто! Приворожила, не иначе!» — но ничего, кроме «дай бог счастья!» — сказано не было.

А Шпирак разошелся вовсю и потчевал гостей. Большой кувшин в добрую треть ведра то и дело наполнялся и выпивался один на двоих. Болтун клялся в своей здравице, что никто во всем Рибнике так не будет заботиться о снохе, как он. Перед рассветом хозяин заплетающимся языком произнес последнюю здравицу: «Илия, сы…сынок, буду бай-бай-бай… твое дитя через… годок!..»

Илия поднялся первым, когда солнце стояло уже высоко, и сел перед домом. За ним вышел отец и молча уселся рядом. У обоих шумело в голове. Немного погодя отец попросил воды умыться. Илия подал воду, потом побрил Шпирака, что делал обычно по воскресеньям. Шпирак оделся по-праздничному и молча пошел со двора, Илия, почесывая голову, двинулся следом за ним.

— Не тревожься, — сказал наконец Шпирак, — возвращайся и ступай с братьями в церковь, ежели не приду к полднику, ешьте без меня.

В ту самую минуту, как Шпирак поравнялся с церковью святого Спаса, ударили в колокола. Солнце пригревало с ясного голубого неба, тень от церкви разлилась по лужайке, и казалось, что на ней уже пробивается травка. В оливковой роще чирикали воробьи и посвистывали дрозды. Появились и пчелы, одна из них прожужжала у его уха. Старый миндаль за церковью зацвел. Право, если зажмуриться, можно подумать, пришла весна! А ведь середина зимы.

Шпирак зашевелил губами и, глядя на носки своих опанок, истово перекрестился. Потом нагнулся, чтобы поправить носок, — хоть это и не требовалось, потому что опанки были новые, — и двинулся дальше, то прибавляя, то убавляя шаг, часто озираясь по сторонам; наконец он миновал древнюю стену, что на краю Рибника, и под сенью миндалей завернул к…

О господи, возможно ли это! Шпирак входит в дом гадалки Иваны! Богобоязненный Шпирак, не разрешавший своим и заикаться о гадалках, сам идет на ворожбу!

Когда Луетич вошел в дом, Ивана, крупная сварливая женщина, которую боялся весь Рибник, расчесывала волосы. Невежа даже не поднялась на его приветствие, только покосилась на него и, укладывая свои уже поседелые косы, спросила: «Что новенького, деверь?»

Шпирак, заикаясь, объяснил причину своего прихода и в ответ услышал:

— Дело непростое, деверь. Пока не выложишь талер, и пальцем не шевельну, знаю вас, мужиков, отлично. Покуда не вытянете слово, ластитесь, а потом торгуетесь из-за каждой плеты!