На ферме Полов начались зимние работы. Теперь Клас ездил в Чикаго с зимними овощами только раз в неделю. Вместе с Рульфом они убирали картошку и капусту в погреб, чинили заборы, готовили парники для ранних весенних посадок, сортировали семена для рассады. Именно Рульф научил Селину разводить огонь в школьной печке. В то первое утро он вместе с ней пошел в школу, разжег огонь, набрал ведро воды, показал, в какой последовательности кидать в печь сердцевины кукурузных початков, лить керосин и когда открывать и закрывать заслонку. Скромный и тихий смуглый мальчуган. Селина очень старалась завоевать его дружбу.

– Рульф, у меня есть книга под названием «Айвенго». Хочешь почитать?

– Но у меня же времени мало.

– А ты не торопись. Почитаешь дома, когда сможешь. И еще есть «Три мушкетера».

Мальчик старался не показывать виду, что обрадовался. Ему хотелось быть серьезным, как все его родичи-голландцы. Наверное, какой-нибудь голландский моряк или рыбак, решила Селина, бросив якорь в итальянском, а может, испанском порту, нашел там жену, чей цвет глаз и кожи вкупе с любовью к прекрасному пробились сквозь природу невозмутимых и бесцветных нидерландцев и проявились в этом задумчивом, чувствительном мальчике.

Селина попросила Якоба Хогендюнка сделать ей полочку для книг и фотографий, и он сколотил ее из грубой доски, уродливой и шершавой, но пригодной к использованию. Но как-то раз снежным днем она вернулась из школы домой и обнаружила, что полка пропала, а на ее месте прикреплена другая, ровная, отполированная, с искусной резьбой. Рульф много часов выравнивал, отполировывал, наносил резьбу в небольшом холодном закуте за кухней. Там у него было что-то вроде мастерской с инструментами и приспособлениями, которые он сделал сам. Он выполнял мужскую работу на ферме, но частенько по вечерам, уже улегшись в постель, Селина слышала негромкий звук его ручной пилы. Рульф построил игрушечный домик для Гертье и Йозины, которым теперь все косички Верхней Прерии завидовали черной завистью. Клас Пол считал подобные занятия глупостью. Постройка и починка теплиц и парников для ранних овощей – вот это настоящее дело. Но как только появлялась возможность, мальчик откладывал скучную работу и мастерил что-то по собственному желанию. Клас Пол называл это дурью. И по этой причине Верхняя Прерия считала сына Полов «придурковатым». Иногда он такое мог сказать! Когда с гигантскими усилиями была построена новая Голландская реформаторская церковь, первая кирпичная церковь в Верхней Прерии: здание из красного кирпича с ярко-желтыми скамейками и красно-желтыми витражами – ну, не красота ли! – когда из Нового Гарлема привезли преподобного Варверка, чтобы он прочел первую проповедь, Рульф Пол, по слухам, мрачно заметил нескольким местным мальчикам, что хорошо бы эту церковь сжечь. Она уродливая. На нее прямо-таки больно смотреть. Ясно, что парнишка был не такой, как все. Селина, еще совсем неопытная в этих делах, все-таки понимала, что в нем есть что-то редкое, что-то драгоценное, то, что надо поощрять, беречь и поддерживать.

– Рульф, прекрати заниматься глупостями, принеси матери дров! Опять делаешь резьбу на шкатулке, вместо того чтобы достроить парник! Когда-нибудь, честное слово, я до тебя доберусь! Все твои доски переломаю! Дурья твоя башка…

Но Рульф не отчаивался. Казалось, он просто не обращал внимания и, как только возникала возможность, возвращался к резной шкатулке. Мартье и Клас Пол не были жестокими и злыми людьми. Их слегка озадачивал этот странный отпрыск, невесть как ими рожденный. В семье не принято было проявлять нежные чувства. Слишком суровая жизнь не давала повода к чувствительным излияниям. Кроме того, Полы происходили из народа флегматичного и сдержанного. Клас не покладая рук трудился в поле и в сарае. День Мартье с самого раннего утра (с четырех часов летом и с пяти зимой) состоял из бесконечной череды домашних дел: она готовила еду, мыла, стирала, чинила одежду и, наконец, со стоном валилась в постель, нередко когда остальное семейство уже давно спало. Селина никогда не видела, чтобы мать целовала Гертье или Йозину. Но однажды Мартье, к удивлению Селины, среди бесконечных метаний между печкой и обеденным столом провела рукой по копне черных волос Рульфа, погладила его по щеке, а потом невыразимо ласковым жестом приподняла лицо мальчика за подбородок и заглянула ему в глаза. На это ушло лишь одно едва заметное мгновение, однако в нем чувствовалось столько ласки! Случалось, Мартье даже заступалась за Рульфа перед Класом:

– Оставь мальчика, Клас. Пусть себе занимается.

«Она любит его больше других, – подумала Селина. – И могла бы попытаться его понять, если бы ей хватило на это времени».

Рульф читал книги Селины с невероятной жадностью, и та опасалась, что на всю зиму ему их не хватит. Иногда после ужина, когда он стучал молотком и что-то пилил в своем закутке, она снимала с крючка старую шаль Мартье и, замотавшись в нее от тянувших из всех щелей сквозняков, сама читала ему вслух или рассказывала какие-нибудь истории, перекрывая голосом шум от инструментов. Селина была девушкой веселой и резвой. Ей нравилось смешить мальчика. В такие минуты его смуглое лицо озарялось поразительной живостью. Иногда Мартье, услышав их юный смех, подходила к двери и останавливалась там на минутку, спрятав руки под передник и приветливо улыбаясь, хотя не понимала, что их рассмешило.

– Веселитесь, да?

– Заходите, миссис Пол. Садитесь рядом со мной на ящик и посмейтесь с нами. Я поделюсь с вами шалью.

– Господи, да где же время-то взять, чтоб посидеть! – говорила Мартье и уходила.

Рульф все медленнее водил рубанком по поверхности отполированной до блеска дубовой доски. Остановившись, он накрутил на палец колечко стружки.

– Когда буду взрослым и стану сам зарабатывать, я куплю маме шелковое платье, такое, как видел в магазине в Чикаго. И она будет носить его не только по воскресеньям, а каждый день, сидеть в кресле и вышивать мелкими стежками, как вдова Парленберг.

– А что еще ты сделаешь, когда вырастешь?

Селина ждала ответа, уверенная, что он скажет что-нибудь необыкновенное.

– Сам отвезу овощи в город на рынок.

– Ах, Рульф…

– Обязательно. Я уже ездил туда пять раз: два раза с Якобом и три – с отцом. Очень скоро, когда мне будет семнадцать или восемнадцать, я смогу ездить один. Отправляешься вечером в пять часов и к девяти приезжаешь на рынок. Ночуешь в телеге. На рынке есть газовые фонари. Мужчины играют в кости и в карты. В четыре утра уже ждешь, когда к тебе придут комиссионеры, мелкие торговцы и оптовики. Это так здорово! Честное слово!

– Рульф!

Селина была ужасно разочарована.

– Вот, посмотрите.

Он порылся в пыльном ящике в углу и, внезапно смутившись, положил перед ней обрывок грубой оберточной бумаги, на котором нарисовал в общих чертах, но очень похоже множество крупных лошадей, телеги, доверху наполненные овощами, людей в комбинезонах и вельветовых штанах, горящие газовые фонари. Рисунок был сделан обломком карандаша в точности так, как Рульф увидел эту картину. Его поразительный набросок напоминал современные работы последователей импрессионистской школы. Селина была очарована.