Спрыгнув с подоконника, Полина взяла со столика вазочку с икрой, подошла к Митрохину и теперь стояла над ним с озорно-лукавым огнем в своих зеленых глазах.

— Не дури… — предупредительно произнес Митрохин.

— А вы мне поможете со Стрижом?

— Как?

— Ну, мало ли… КГБ все может… — шагнув к стереоустановке, Полина нажала несколько кнопок, и в полумраке зимней дачи вновь прозвучал негромкий, тонкий, как прорастающий голос, мотив арии России и самые начальные, почти робкие слова: «Я — Россия ковыльная, я — Россия степная…»

— Ну, говори, что у тебя на уме? — сказал Митрохин вернувшейся к нему Полине.

— А вот что! — и она вдруг быстрым движением опрокинула всю вазочку с икрой на его пах.

— Что ты делаешь, идиотка?! — вскочил Митрохин.

— Да подождите! — удержала его Полина, нагнулась к его чреслам и в такт музыке стала вылизывать икру, озорно поводя головой из стороны в сторону. При этом в наклонах ее юного тела, в упавших потоках волос, в изгибе белых рук и в абрисе бедер — во всем снова была идеальная, классическая грация.

Митрохин даже покачал головой:

— Ну, кошка! Прямо Роден!..

Но в следующую минуту ему уже было не до классического искусства. Под ласкающими движениями народной артистки СССР, ослабленный Председатель Президиума ожил, и дух его вознесся вместе с нарастающей мелодией арии из оперы «Весна России».

— Возьми! — попросил он и выпятился животом.

Но Полина не спешила. Она явно наслаждалась своей властью над Главой правительства.

— А у жены Стрижа разве нет любовника? — вдруг спросила она между делом.

— Ах, вот ты что хочешь! Чтобы мы ей любовника… — догадался Митрохин и умоляюще попросил снова: — Ну, возьми же, возьми! — И вдруг не выдержал этой пытки блаженством — с диким рыком, неожиданным при его светских манерах, схватил Полину, с силой развернул ее и надломил лицом вниз, а высокими роденовскими бедрами вверх. — Вот тебе! — вошел в нее, цепко ухватив за талию. — Вот тебе ковыльная! Вот тебе степная! Пока ты за Стрижа замуж не вышла! Ишь куда замахнулась, курва! Да мы ей десять любовников подсунем! Я тебя озолочу, если ты его на себе женишь! Мы его вот так иметь тогда будем! Жени его на себе! Жени!.. Жени!.. Жени!..

Раскачиваясь в такт его сильным ударам и водя по ковру копной золотых волос, Полина хрипло и счастливо дышала открытым ртом.

А мелодия «России ковыльной» все набирала высоту и силу…

Екатеринбург.

06.50 по уральскому времени.

В 06.50 очередь, наконец, увидела двух милиционеров, идущих на дежурство к хлебному магазину. Один из них, Сергей Шаков, был рослый тридцатилетний сержант с круглым красно-кирпичным лицом и светло-голубыми глазами. Шапка-ушанка с милицейской кокардой была заломлена на его голове набок и открывала светло-рыжий чуб. Второй милиционер, Василий Карюк, толстый пятидесятилетний старшина, имел неожиданное при его теле-бочонке лицо язвенника — сухое, остроносое и злоеглазое, как у мелкой собаки. В обязанности этого милицейского наряда входило выстроить очередь перед открытием магазина и наблюдать за порядком, но вид Шакова и Карюка вовсе не выражал сейчас служебного рвения. По тому, как лихо были заломлены назад их меховые шапки, по налету испарины на гладко-красном лице молодого Шакова и по мечтательной замутненности в собачьих глазах пожилого язвенника Карюка, — по всей совокупности этих мелких деталей опытному взгляду толпы сразу открылось, что милиционеры опоздали на дежурство не по служебной занятости, а просто приняли только что по двести грамм спирта и вкусно закусили. И хотя вполне возможно, что милиционеры пили только чай, но промерзшая за ночь толпа вдруг пришла в ярость только от одного вида сытости и тепла на лицах милиционеров. Послышался насмешливый свист, громкие выкрики:

— Явились, мордовороты! Смотри, бля!..

— Небось, кобелили на пару! А народ тут мерзнет!

— Хоть бы газету принесли — про новые нормы узнать!

— А что им народ?! Счас покрутятся пять минут, возьмут по две буханки и опять по бабам! Вот и вся их работа!

— Нет, не вся! Не слыхал, как они в Воронеже наработали? Бабью демонстрацию танками да автоматами расфуячили!

— Это они могут! Такой козел за паек родную мать расстреляет, рука не дрогнет!

— Эй, Шаков, вы мясо-то настоящее жрали? Или как мы — китовое?

— Карюк! Ты там как — сам палку бросал, или тебе молодой держал?

— Шаков, мать твою вперекрест! Принес бы «патриотку» — людям согреться!..

В очереди расхохотались — большие двухлитровые бутыли водки с ручкой, наподобие западных, появились сразу после смены правительства, и народ тут же окрестил их «патриотками».

Милиционеры оторопели от такой встречи и принялись рьяно наводить порядок.

— Хватит пиздить! А ну, первый десяток! Пять шагов от магазина — марш! Марш!

— Второй и третий десяток — построиться по одному!

— «Счетчицы»? Ну и что, что вы «счетчицы»?! Все, отсчитались! Идите на свои места! Первый десяток — заходь в магазин за хлебом!..

— Счетчицы пусть стоят! — крикнули из хвоста очереди. — Пусть считают! Восемьсот человек должны хлеб получить!

— Получат, получат! — сказал Шаков. — Мы разберемся! А вы катитесь на свои места! Тоже мне — народный контроль! У каждого на руке номер написан? Написан! Ну, восемьсот и получат хлеб!..