Ирина шла по улицам, как робот, как бездушный манекен. Даже на переходах она не останавливалась и не мешкала, а шагала на мостовую, не обращая внимания на красный сигнал светофоров и не поворачивая головы на гудки автомобилей и трамвайные звонки. Ее глаза смотрели вперед, в одну точку, и не видели дороги, а ноги несли ее тело без участия мысли — ровным и механическим шагом. И именно это ее отрешенное движение заставляло людей не только уступать ей дорогу и оглядываться на нее, но и напрягать память — кто это?.. кажется, я где-то видел эту молодую рыжеволосую женщину?..

Кто-то попытался остановить ее — она не слышала. Кто-то в нерешительности увязался за ней — пожилая женщина, потом еще две помоложе…

Миновав незаконченное, а, точнее, брошенное строительство на том месте, где раньше был дом купца Ипатьева, в котором большевики расстреляли царя Николая Второго и его семью, Ирина вышла на центральную, имени, конечно, Ленина, улицу. За шестнадцать месяцев, прошедших со дня прогорбачевской демонстрации, здесь многое изменилось. Исчезли все пиццерии, «МакДональдс», пирожковые, исчезла яркая голоногая реклама и мальчишки-торговцы газетами, а также — по личному распоряжению нового первого секретаря обкома партии Федора Вагая — исчезла трамвайная линия. Зимний ветер гнал теперь по обледенелым тротуарам и мостовой только какой-то мусор — так выглядит место, откуда позавчера уехал последний цирк…

И лишь возле «УНИВЕРСАМа» — главного городского гастронома — было людно. Правда, внутри гастронома покупателей не было, так как ничего дефицитного не продавали — ни сахара, ни мяса, ни макарон, а создавать очередь впрок, в расчете на то, что здесь, через пару часов что-нибудь все-таки выбросят на прилавок, — таких очередей милиция теперь не допускает. Поэтому, в ожидании «неожиданного» выброса продуктов, люди — в основном, закутанные в тулупы пенсионеры и пенсионерки — либо молча читали на уличном стенде «Правду» с новым указом о повышении производственных норм, либо шаркали валенками по тротуару, ограничивая свой маршрут с восточной стороны гостиницей «Исеть» — нелепым, времен конструктивизма, серпообразным зданием, где иногда в «Пельменной» продают мороженные пельмени, а с западной — стоящей напротив «Большого Дома» двухэтажной коробкой «Промтоваров», где тоже могут «выбросить» дефицит — теплую финскую обувь или корейские мужские рубашки. Эти-то всезнающие старики и старухи, проводящие в очередях и дни, и бессонные ночи, первыми опознали Ирину Стасову:

— Господи! Да это ж… Это ж мать той девочки, которую нонче милиция убила!

— Она! Ей Богу, она! Трамвайная вожатая…

— Да куды ж она раздетая?..

Не слыша их, Ирина миновала пустой лоток «Мороженое» и свернула в магазин «Промтовары». Все той же своей походкой робота она подошла к стеклянной витрине отдела парфюмерии, одним коротким ударом ребра ладони выбила стекло, даже не оцарапавшись при этом, и, под изумленным взглядом онемевшей продавщицы, взяла с витрины большой флакон одеколона «Цветочный», свинтила пробку и деловито вылила на себя весь одеколон. Затем — второй флакон…

— Эй! Ты что делаешь? — выскочил откуда-то из глубины магазина его директор, но Ирина не обратив на него никакого внимания, вылила на себя и третий флакон одеколона. Кроме «Цветочного» и еще пудры «Вечерняя», никакой другой парфюмерии в магазине не было, но вряд ли это имело сейчас значение для Ирины Стасовой. Смочив одеколоном и волосы и свой байковый халат, и даже тапочки, она, насквозь мокрая, вышла из магазина мимо оторопевшего директора и все той же механической походкой перешла через улицу Ленина к зданию обкома партии.

Молчаливая толпа стариков и старух осторожно двигалась за ней на некотором расстоянии.

Площадь перед зданием Обкома партии тоже изменилась с позапрошлого лета. Теперь вместо памятника первому советскому президенту Якову Свердлову, который был евреем по национальности, тут стоял стандартный памятник Ленину с каменной рукой, протянутой в небо. А за ним на карнизе «Большого Дома» днем и ночью горели огромные неоновые буквы нового лозунга: «РОССИЯ — ПАРТИЯ — НАРОДНОСТЬ!»

Пройдя мимо дворника, старательно посыпавшего тротуар перед обкомом партии желтым песком, Ирина приблизилась к высокой дубовой парадной двери. Справа от двери висела новая мраморно-стеклянная вывеска:

Ирина уже взялась за желтую бронзовую ручку двери, но тут дверь сама отворилась, и прямо перед Ириной вырос плотный и квадратноплечий, в белом овчинном полушубке, в кожаной портупее и с желтой кожаной пистолетной кобурой на поясе милиционер.

— Куда?! — эдак весело сказал он, загораживая собой всю дверь.

— К первому секретарю, — негромко произнесла Ирина своими белыми губами.

— Еще чего! — милиционер покосился на остановившуюся в нескольких шагах толпу и сказал больше в расчете на этих зрителей: — Ты б еще голая в обком пришла! Надушилась, как клумба!

Но толпа стариков и старух индифферентно молчала — им было не до шуток, они, в отличие от милиционера, знали причину столь странного поведения Ирины. А Ирина сунула руки в карман своего мокрого байкового халатика, вытащила коробок деревянных спичек, открыла его, достала спичку и занесла ее над коричневым серным ребром коробка.

— Если не пустишь, я себя спалю, — спокойно сказала она милиционеру. — И тебя тоже.

— Ладно дурить! Пошла отсюда! — и жестом, удивительно похожим на тот, каким утром сержант Шаков толкнул восьмилетнюю Наташу, милиционер толкнул Ирину вон из обкомовской двери. Но то ли рука его соскользнула по мокрому от одеколона байковому халату, то ли Ирина в ее состоянии и не почувствовала толчка, но она даже не пошевелилась. Чиркнула спичка в ее руках, рука с этой спичкой спокойно приблизилась к ее халатику и вдруг весь халатик и вся Ирина вспыхнули голубым спиртовым огнем.