Под утратами подразумевается прежде всего ограничение свободы, сопровождаемое тем настроением, которое Гегель уже в начале формирования технического общества назвал «отчуждением» (Entfremdung). Напрашивается предположение, что это один из тех феноменов, которые влекут за собой выход из привычного дома истории. При этом отчуждение предвещает нечто большее, чем разрез между двумя формами общества и чем конец мироощущения, начавшегося с Геродота. Ницшевское «Бог умер» уже выходит из этой системы мер.

Дух Земли начинает меняться, и упомянутый разрез, конечно же, не случайно с невероятной силой проникает именно в тот слой, к которому принадлежит жизнь человечества. Не остается незадетым ни один индивид, ни один народ, ни одно культурное состояние, даже если они находятся в тибетских горах или еще дальше. Этим разрезом объясняется изменение геологической структуры Земли, по отношению к которому человек выступает и как свободный субъект, и как средство исполнения.

При таком рассмотрении большие столкновения между народами и перевороты внутри государств являются симптомами всеохватывающего беспокойства, имеющего отношение к основе бытия. Для человеческих институтов они значат меньше, чем для самого человека, и потому покидают рамки истории, принимая формы, близкие к геологическим процессам, чтобы больше не подчиняться правилам, которые исторический дух формулировал и утверждал на протяжении тысячелетий.

Должны ли мы закрыть вопрос о смысле этих потрясений цитатой: «Свободы уже на земле не найдешь» [91] ? Безусловно, нет. Свобода в этом мире вечна, но ее концепция постоянно обновляется.

За чертой, за стеной времени она, вероятно, окажется тем, что здесь воспринимается как принуждение, и наоборот. Существуют точки и плоскости познания новой свободы. Им следует уделять внимание наравне с теми, в которых уменьшается страх, поскольку они будут расширяться.

В этой связи нужно задуматься о том, что духовный суверенитет во все времена был крайне редким исключением из правила. Независимость от политических и социальных движений масс с их общими местами и лозунгами, революциями и реакциями, от богов и священников, от присущей эпохе морали и науки – это всегда было редкостью, а сейчас особенно. Настоящие предрассудки невидимы.

Эта независимость не имеет ничего общего с сомнением [ради сомнения и готовностью культивировать его] любой ценой, кроме собственной шкуры, а также с той свободой, которая одновременно бесчинствует перед алтарями и путается в сетях грубых теорий или превращается перед Людовиком в великана, а перед Маратом – в карлика, демонстрируя свойства, многократно изученные нами на примере всех ее гротескных вариантов.

Эта независимость чужда активности, чужда стремлению к разрушению или к усовершенствованию мира и не связана с моралью, хотя и может быть определена как своего рода духовная корректность. Слово «корректность» следует понимать максимально широко, так чтобы оно относилось и к порядочности охотника, который травит зверя в соответствии с правилами, и к добросовестности таможенного служащего, который, прежде чем поднять шлагбаум, проверяет то, что пропускает, и требует заполнения декларации.

И еще одно отличие. Мы живем в век добровольцев, однако добровольность не связана со свободой или же связана только косвенно. Ей скорее предшествует уступка права требования духовного участия. В отдельных случаях это может приводить к печальным результатам. В целом же эпоха живет своими добровольцами. Глубоко проникнув в суть этого явления, Ницше заключил, что «хорошая война» лучше «хорошего дела» [92] . Это заявление, как и многие его парадоксы, требует молчаливого согласия с тем, что «наше», то есть человеческое, дело благое и идет по благому пути. Именно на таком глубинном доверии, а не на разделившихся мнениях, основывается добровольность. Прозорливость ей не нужна, напротив, она бы ей помешала. «Хорошее» дело всегда незримо. В противном случае о нем бы знали, а оно предпочитает, чтобы в него верили, и потому появляется в спектре разнообразных партий.

В узких проходах, на временных границах свобода от судьбы и ее низших контролеров, которые работают в гротескных, нередко даже ужасных костюмах, отнимается у человека и частично трансформируется в движение. Когда же время расширяется, воды успокаиваются, и давление ослабевает. Отсюда основанное на опыте представление о том, что «великие» и «хорошие» времена – это разные вещи. Пасха и Пятидесятница не бывают в один день.

Лосось поднимается к горному озеру, преодолевая быстрины и пороги. Рыбы теряют в весе, их чешуя тускнеет, но там, наверху, все это приобретает смысл. Покинуть море и отказаться от его свободы было бы невозможно, немыслимо, если бы впереди не ждала свобода озера.

Не имеет смысла перечислять отдельные симптомы и объекты антейского беспокойства. Ему посвящены целые библиотеки, и газеты изобилуют его примерами.

Человек чувствует себя незащищенным на старой планете. Он больше не доверяет классическим стихиям: земля, вода и воздух внушают подозрение, огонь – ужас. Как справедливо отметил Леон Блуа (а вслед за ним отмечали многие другие), за непрерывным нарастанием темпов, за постоянным изобретением все более и более быстрых машин кроется тенденция к бегству. В дополнение можно сказать, что эта тенденция направлена на поиск пятого элемента, эфира.