– Я нахожу ее очень неприятной, – сказал Оливер, все еще смеясь.

– Ты думаешь, женщине пристало презрительно отзываться о своем муже?

– Избави боже. Она о нем презрительно?

– О, у нее язык острее некуда! Рассказывает мне, какие предложения получала, когда только сюда приехала. Трудно, казалось бы, поверить, она такая неряшливая и резкая, но думаю, так могло быть, ведь женщин тут было мало. А я, говорит мне, мелкого дубильщика выбрала, небрежно так говорит, словно он не человек, а кастрюля из лавки.

– Чем ей Эллиот нехорош? По-моему, отличная партия.

– Не мыслитель из Новой Англии, – сказала Сюзан. – Не похож на Джорджа Уильяма Кертиса. Никогда не мыл посуду с Маргарет Фуллер. Но посуду моет, притом в одиночку, это дело другое. У них, как она выражается, договор. Она готовит, он убирает и моет. Бедняга весь день в своих дубильных чанах, весь вечер в лохани для мытья посуды, а эти их великовозрастные вульгарные девицы балуются за пианино или играют в вист.

Ладонь Оливера двинулась вдоль ее живота.

– Мне знакомы чувства этого бедолаги. Имею опыт женитьбы на женщине умнее себя.

– О, да как ты… Кто цемент изобрел? – Не противясь его крепнущим объятиям, она сказала с каким-то надрывом в голосе: – Нам планировать, планировать и планировать.

– Как бы мы ни планировали, миссис Эллиот нам, боюсь, придется еще потерпеть. Могут месяцы пройти, пока я найду денежную поддержку.

– Мне это не важно сейчас. Мы подождем.

– Может быть, ты бы предпочла со мной в Сан-Франциско?

– Боже мой, не знаю… Было бы чудесно, но не знаю насчет Олли.

– Или здесь найди другой пансион, если миссис Эллиот из терпения выводит.

– Это будет пощечина, она так добра на свой лад.

– Тогда что планируй, что не планируй, мы остаемся там, где мы есть.

Ей слышно стало, как Эллиот возится с кухонной печью, а затем, в наступившей тишине, только редкие капли и отдаленные крики птиц сквозь бормотание моря.

– Но не там, где были, – сказала она. – Потому что теперь у нас есть будущее. Мы можем глядеть в туман, сейчас он густой, как сливки, но наверняка рассеется. Мы можем слышать эти затерянные в тумане крики, но едва только Сотворение скажет нужное слово, они станут птицами.

– А мы тем временем дружно умрем от плеврита из-за открытого окна. Давай вернемся в постель.

Он обнял ее еще теснее, но между ними был ребенок; он тихо посапывал у нее под ухом.

– Не надо, – прошептала она. – Разбудишь.

– Положи его обратно в кроватку.

– А если Мэриан не спит?

– Вот и последит за ним.

– А если она постучит?

– Пускай стучит. Запри дверь.

– Тогда она подумает…

– Пускай себе думает.

Его ладонь пошла вверх, приподнимая ей грудь, его губы касались ее макушки.

– Но так светло!

– Значит, тебе не понадобится лампа, чтобы положить его в кроватку, – сказал Оливер. – А потом просто закрой глаза.

– Сюзан, – сказала миссис Эллиот. – Я должна совет вам один дать.

Она хватила вожжами по круглым ягодицам, трудившимся промеж оглобель.

– А ну живей, Похоронная Процессия.

Ее поношенные туфли – она не переобулась даже ради рождественского ужина и рождественских визитов – были уперты в передний бортик двуколки. Руки, державшие вожжи, были пятнистые, как кукурузные лепешки. Вместо шляпы голову прикрывала широкая лента или повязка, из-под которой выбивались витки ржавой проволоки. Лицо было коричневое, пергаментное. Она казалась Сюзан, стиснувшей зубы от головной боли и отчаянно тосковавшей по дому, чем-то грубо сработанным в шорной мастерской, чем-то вроде ее самодельных кукол.

Даже те, кому они только что привезли щедрые рождественские корзины, – и китаец-прачечник, и мелкий фермер с выводком детишек, загорелых в эту нерождественскую погоду, больше похожую на апрельскую, и две семьи рыбаков, – скорее всего, высмеяли миссис Эллиот, когда они уехали. Странный способ дарить подарки, бесцеремонный, обидный. Нате вам, держите. Ни сердечности, ни терпения, чтобы подождать благодарности, пусть даже иронической. Да уж, известная на весь город чудачка. И не предоставила Сюзан возможности спросить, что за совет. Дала его, не успела Сюзан рот открыть.

– Позвольте благоверному вашему цементную затею эту бросить. Пускай лучше такую работу найдет, чтобы сооружать, строить. Вот ведь чего он хочет.

Сюзан ответила не сразу. Они ехали вдоль обветшалой стены католической миссии, которую она рисовала для Томаса Хадсона; на этой стене плетистая роза обвила колючие лезвия опунции – так в старинной балладе красная роза оплела терн. Отворились ворота, и празднично одетые дети высыпали на улицу – яркие бусины с разорванной нити. Две монахини улыбались из-под арки. Похоронная Процессия тащила двуколку дальше.