Родман точно такой же. Он так разговаривает с Адой, что окна трясутся.

– Привет, Ада. Жарко сегодня, да? Как дела? Как мой папаша?

– Все хорошо у него.

– А как его боли? Не лучше?

– Ну, про это как я могу знать? Он же не говорит, когда ему больно, просто аспирин свой глотает. Когда-нибудь он лопнет от этого аспирина: две дюжины за день.

– А спит как?

– Спит, кажись, неплохо. В десять примерно я его укладываю, в шесть встает.

– Ну и длинный же рабочий день у вас.

– Подымать-то я его не подымаю. Сам встает. Ездит вверх-вниз на этом лифте, каждый день во двор выезжает. Столько всего сам для себя делает, вы диву дадитесь.

– Я и не сомневался, – говорит Родман. – Я диву даюсь, что он в гольф еще не начал играть. – Его голос делается тише на несколько децибел, ваза с маргаритками на письменном столе перестает дрожать. – Случаются какие-нибудь, ну, сбои? Все шарики у него на месте?

– Скажете тоже, шарики! Насчет его шариков не волнуйтесь! (Браво, Ада, молодец девочка.)

– Нет таких проблем, как у дедушки?

Ответ Ады звучит невнятно. В отличие от Родмана, она знает, как идет звук вдоль голой лестницы, и, думаю, ей неловко высказываться о моем психическом здоровье так, что я слышу. Я знаю, какого она была мнения о моем отце. Такой угрюмый – она не раз мне это говорила. Часами просто сидел и смотрел неизвестно куда, мог встать, когда ты с ним разговариваешь, и молча выйти. Жил в каком-то своем мире. И, как ему становилось хуже, скаредный тоже делался: прятал в холодильник всякие объедки, жил бы на этих объедках, если б она за ним не следила. Я не такой, правда же, Ада? Шутки отпускаю время от времени, ты ведь слышишь их? Выражаю тебе признательность за то, что ты для меня делаешь, правда же? Мой отец когда-нибудь пропускал с тобой перед сном стаканчик? Сидел он когда-нибудь с тобой и Эдом на веранде с пивом, когда по телевизору идет бейсбол?

– Отлично, – раздается голос Родмана. – Замечательно. Мы хотим, чтобы у него и дальше так шло, пока он справляется. Где он, наверху, в кабинете?

– Где ж ему еще быть, – говорит Ада. – За столом за своим все время. Вы бы поднялись бы к нему туда, ему полезно на минутку от книжки глаза оторвать. Я покричу, когда ланч будет готов.

Твердые шаги по тонкому белуджскому ковру, потом по дереву. Ему женские туфли на каблуке надо носить, да с набойками. Он что, в своем существовании сомневаться начнет, если перестанет себя слышать? Спрашивает, стоя у лестницы:

– Как этот лифт работает? В него пускают без билета?

– Станьте просто сюда и нажмите здесь, – говорит Ада. – Я все время езжу, он мне ноги бережет.

Звук движущегося лифта, большой смех едет в нем наверх. Щелчок остановки, твердые шаги по голым доскам.

– Папаша, ты здесь? Привет, папаша, это я, Род.

Я отталкиваюсь в кресле от письменного стола, за которым рассматривал стереоскопические виды Дедвуда 1870-х, снятые Ф. Джеем Хейнзом [89] , и поворачиваю кресло к двери.

– Родман! – говорю я. – Ну что за манера так тихо подкрадываться!

Непрошибаемый, ражий, бородатый, сияющий, идет ко мне, выставив вперед руку. Полегче, дубина, моя ладонь не выдержит… О господи.

Виновато разжимает тиски.

– Упс, прошу прощения. Очень больно?

– Нет, нет.

Как бы небрежно опускаю руку на подлокотник кресла. Чуть погодя кости сядут на свои места, особенно если улучу момент, когда он не смотрит, и слегка пошевелю пальцами.

– Как поживает университет? – спрашиваю. – Занятия окончены?

– Занятия окончены, оценки выставлены. Я чист и свободен. Как твоя книга подвигается?

– Она держит меня на плаву.

– Еще бы. Девяносто бабушкиных лет продержат тебя на плаву до двадцать первого века. Где она у тебя на сегодня?

– В Милтоне, штат Нью-Йорк. А дедушка в Дедвуде.

– В Дедвуде? Там, где лагерь был или поселок в диком месте? Дикий Билл Хикок, Бедовая Джейн [90] и все такое прочее?

– Родман, – говорю я, – ты же учил историю.

– Вечно ты меня критикуешь. Я не против истории, когда она интересная. – Улыбаясь, он наклоняется взглянуть на стереослайды, разложенные на столе. – Это Дедвуд? Похоже на киношные декорации.

– Да, частенько и правда похоже.

– Я и не знал, что твой дедушка в чем-то таком участвовал. – Берет стереоскоп, вставляет картинку в щель, вынимает, вставляет другую. – Ну прямо киносъемки, точно. Все мужчины с оружием. Что-нибудь с ним там захватывающее произошло?

– Он не стрелялся с Диким Биллом Хикоком, если ты это имеешь в виду.