– Давай помогу, – предлагает Буки.

Мы входим в квартиру.

Она быстро обжаривает квелые овощи, которые находит в холодильнике. Варит рис и заправляет его из какой-то бутылки, которую Вики оставила в дверце холодильника.

– Спасибо, Буки, – говорю я.

– Называй меня Харриет, милая. Мы же теперь на Воле.

Она убирает со стола, ополаскивает тарелки и складывает их в посудомойку, я представления не имею, как с этой машиной обращаться, и Харриет терпеливо объясняет.

– Тебе нужны книги, – оглядев комнату, говорит она.

Ни ковров, ни занавесок, ни постеров или репродукций, ни книг, и последнее хуже всего.

– У меня не получилось их забрать оттуда, – говорю я. – Как раз собиралась в книжном купить «Антологию Спун-Ривер», чтобы дочитать.

– Они не воскресают из мертвых, если вдруг ты надеялась.

– Не надеялась, – говорю я. – Им вроде нормально и мертвыми, главное – высказаться.

Харриет улыбается, и я понимаю, что верно подметила.

– Вайолет, нам тебя не хватает в Книжном клубе.

Она говорит «нам», но имеет в виду «мне». Там, за решеткой, никто никогда не упоминает тех, кто ушел.

Я тоже скучаю по Книжному клубу. Скучаю по тому, как Харриет объясняет, как надо читать. Как видеть стили и слои. Как понимать, где в повествовании «история», а где «между тем» – то важное, что происходит, пока остальной сюжет идет своим чередом.

Вот три медведя бродят в лесу, это «история». А вот Златовласка хозяйничает у них в доме, это «между тем».

Убитая горем Золушка моет и убирает – «история». Прекрасный принц ищет везде и повсюду – «между тем».

Испуганная преступница из Эбботт-Фоллз на Воле – история. Книжная дама звякает посудой в раковине преступницы – между тем.

Я с силой прижимаю кулаки к глазам, тру их.

– Харриет, вы знаете, кто этот человек?

– Его зовут Фрэнк Дейгл. Разнорабочий в магазине. – Она изучающе смотрит на меня добрыми глазами. – Они там его обожают, и до сегодняшнего дня он мне казался вполне безобидным. Не представляю, что на него нашло.

– Я представляю. Я хорошо представляю, что именно на него нашло.

И я рассказываю. Не только про аварию и суд, но и про Троя, Вики, маму и даже про пастора Рика. Рассказываю, как жутко скучаю по дому, хотя дома не осталось, и скучать просто не по чему.

После моего рассказа Харриет на какое-то время задумывается, как делала иногда в Книжном клубе. «Пусть сначала все в голове уляжется, – говорила она. – Пусть уляжется, прежде чем мы решим, о чем это».

– Я помню эту аварию, – наконец говорит она сейчас. – Та женщина, кажется, была учительницей?

– Воспитательницей в детском саду.

– Боже.

– Двадцать два малыша.

– Это произошло года три-четыре назад? – спрашивает она.

– Три.

– Сколько тебе лет, Вайолет?

– Двадцать два.

Она так близко, что я чувствую запах ее дорогого шампуня.

– Ты же была совсем девочкой.

– Я лишила человека жизни, Харриет. И это факт.

– Факты остаются фактами, – соглашается она, как будто факты не страшнее ромашек. И оглядывает кухонную стойку: – Сестра тебе чай не оставила?

– Не знаю. Давайте поищем.

Я сижу на одном из двух стульев, и мини-кухня сейчас кажется совсем мини. В хорошем смысле, уютном. Харриет занимает много места. Она находит чай – имбирь с персиком, мы с Вики, когда учились в средней школе, пили его по вечерам у себя в комнате, чтобы почувствовать себя взрослыми. Чайника нет, но Харриет достает кастрюльку и приспосабливает ее для дела. От того, как она хлопочет у меня на кухне – другого слова и не подберешь, именно хлопочет, – мир перестает нарезать вокруг меня крутые виражи.

– Вайолет, ты умела красиво говорить в Книжном клубе, – открывая шкафчик, говорит Харриет. – Просто очаровательно умела. И твой голос, и твои рассуждения. Такой звонкий рожок, ласкающий слух.

Она продолжает хлопотать и продолжает говорить, находит две чашки, есть в ней какая-то успокаивающая сдержанность. Наверное, правила для волонтеров работают и на Воле.

– Вообще, Вайолет, подозреваю, что возьмись ты читать словарь, устроившись под деревом, птицы умолкнут и будут слушать тебя.