В обычной жизни майор Синичкин старался выглядеть как можно менее заметным: на ногах удобные, но внешне ничем не примечательные ботинки чехословацкой фирмы «Цебо», костюм от «Большевички», польская рубашка с планочкой. Но теперь на конспиративной квартире он превратился в настоящего модника. Каждая деталь туалета кричала о том, что он подлинный хозяин жизни: начиная от «родных», то есть не поддельных, а сшитых в самой Америке джинсов «Ливайс» и джинсовой курточки той же фирмы до итальянской рубашки «Бенеттон». Плюс на ногах кроссовки «Адидас» – тогда взрослым людям и отнюдь не на тренировке было незазорно носить спортивную обувь. (Сейчас эта мода, кажется, вернулась.) Наряд дополняли каплевидные солнцезащитные «полицейские» очки, а также аксессуары: блок сигарет «Мальборо» (не тех, что стала выпускать к Олимпиаде молдавская табачная фабрика, а опять-таки родных, из Штатов) и бензиновая зажигалка «Зиппо».

– Давай, Семен, или как там тебя, Петро, – напутствовал его Гремячий. – Ни пуха тебе, ни пера. Обстановку будешь докладывать по оговоренным каналам связи.

По каким каналам, какую обстановку и как часто докладывать – владивостокскому Коржеву знать было не надобно.

Гремячий на прощание стиснул Синичкину-старшему руку и даже приобнял. Нормальный он был мужик, только, как все шестидесятники, начинавшие карьеру в оттепель, слишком верил в победу добра и справедливости над тьмой и подлостью.

У Синичкина, представителя следующего поколения, такой уверенности давно не было. Он кивнул на прощание владивостокскому подполковнику и пешком сбежал с третьего этажа в столичном сталинском доме на набережной Максима Горького [2] .

Именно в этом доме некогда, сказывали, проживал шпион Пеньковский – когда органы его разоблачили, то, как гласила устойчивая легенда, в назидание прочим неустойчивым элементам сожгли заживо в печи крематория.

Двойные агенты кончают плохо – это майор Синичкин затвердил для себя накрепко.

Он вышел со двора на обочину проезжей части и поднял руку. Выглядел так, что извозчик не заставил себя ждать: даже при беглом взгляде издали он, весь в фирме?, производил впечатление платежеспособного товарища.

Остановилось не государственное такси, а частник. Один из счастливых обладателей «Жигулей» решил подкалымить, подзаработать на бензин, тем более упорно ходили слухи, что топливо вот-вот подорожает: с нынешних двадцати копеек за литр аж до сорока [3] .

Подорожание, как и любое событие в СССР, затрагивающее интересы всего народа, вызвало волну анекдотов и шуток. Одну из них даже опубликовали в вольнолюбивой «Литературной газете», на обожаемой интеллигенцией 16-й странице, в юмористическом «Клубе 12 стульев»: «В связи с тем, что бензин стал дороже молока, теперь выгоднее стало ездить на корове».

В самом деле! Молоко, как и другие товары первой необходимости, не дорожало в Стране Советов два десятилетия, и с сентября восемьдесят первого стало стоить дешевле бензина: 28 копеек за литр, если покупать в бидончик на разлив, и 32 копейки, если брать пакеты-пирамидки.

Дядька, сидевший за рулем «жигуля», выглядел интеллигентно: какой-нибудь кандидат наук, а то и доктор.

– За три рубля на Коломенскую подбросите?

– Садись, – кивнул мужик на соседнее кресло.

По пути Синичкину пришла в голову новая мысль: в квартире все равно никого – Люся с семилетним Пашкой на даче, – а самолет через четыре с небольшим часа. Поэтому он лучше посидит в кабаке в Домодедове, пообедает, тем более дома, по случаю временно холостяцкой жизни, шаром покати. Да и не нравился ему больше родной дом. Ровно после того случая, когда в марте нынешнего года, внезапно вернувшись с очередного задания, он отпер дверь своим ключом и увидел… Впрочем, стоп. Он больше не будет это вспоминать и мусолить горькую тему.

– А можешь меня сразу в Домодедово, в аэропорт завезти? – спросил водителя Синичкин-старший. – Только на Коломенскую за чемоданом заскочим. И еще в одно местечко по пути заглянем. Пятнадцать рублей за все про все дам.

– Поехали, – пожал плечами частник, – время у меня есть.

Пятнадцать рублей до аэропорта составляло практически (как тогда говорилось) «два счетчика», то есть двойной тариф на такси. Зато не надо было вызывать по телефону машину, утомительно ждать ее у подъезда и, возможно, собачиться с ухарем-водителем. К тому же, хоть и просил Гремячий расходовать средства на оперативные нужды экономней, стопки денег, выданных полковником, жгли карман. «И надо ж мне, – оправдал он сам для себя мотовство, – поскорее входить в роль хозяина жизни».

По пути они с водилой разговорились – точнее, Синичкин-отец обкатывал на случайном встречном свою новую легенду:

– Я из Владика, вот в Москву к любимой мотался. Она у меня столичная штучка, прошлым летом отдыхали вместе у нас, в санатории в Приморье. Ну, и любовь, все такое, присушила меня, видать, – прилетел повидаться на недельку. Сейчас назад. Она билетершей в «Иллюзионе» работает. – Непонятно, откуда эта билетерша вылезла, сроду ни Люся, ни другие его девы ни малейшего отношения к кино не имели. Может, оттого, что, когда он голосовал, заметил краем глаза небоскреб на Котельнической, в цокольном этаже которого расположен, как известно, этот непростой кинотеатр. – И пацан у нее от первого брака, хороший мальчишка, Пашка, успел полюбить меня, как родного, – продолжал врать напропалую Синичкин-старший, выруливая близко к действительности. – И Люсьена в меня влюбилась, как кошка.