Наконец старый Мартынь открыл Йывану истину.

— Будешь нам вторым сыном, — сказал старик.

— Значит, вы знаете, где Янис? — обрадовался Йыван.

— Нет, сынок, о Янисе мы уже два года ничего не слышали, — с грустью сказал дядюшка Мартынь...

Зайга понемногу привыкала к Йывану — не уставала слушать его рассказы о далеком марийском крае, интересовалась обычаями на родине Йывана. Временами ей даже казалось, что она уже там, на берегах Волги, побывала — такой близкой и понятной стала ей душа доброго, трудолюбивого народа.

Но желание действительно посмотреть тот край, походить по лесам и луговому приволью, где жил несколько лет в ссылке ее брат Янис, росло в ней с каждым днем. Она с восторгом узнала от Йывана о жене Яниса, красавице Пиалче, о маленькой Лайме, которую Йыван видел только в зыбке.

«Что я знаю? Кроме своего хутора ничего не видела, нигде не бывала. А Янис? Где только ему не привелось жить! Правда, его сослали, но там он подружился с Йываном, таким верным другом». Она вспомнила Эдуарда — тоже верного друга Яниса. И он многое повидал на своем веку за сравнительно короткую жизнь. И учился, и работал, даже в тюрьме посидел, как Янис.

Эдуард ей тоже о многом рассказывал — как попадались на его пути добрые люди и злые, встречались умные и глупые. Всего и не вспомнишь! Как интересно он описывал праздник Лиго, на котором ему удалось повеселиться вместе с Янисом.

Частенько она думала о жене Яниса.

«А как трудно сейчас Пиалче! Хорошо еще, что приютили се с малышкой дочкой. Спасибо матери Йывана и его сестренке...»

Много часов проводили в беседе Зайга и Йыван, а она все расспрашивала и расспрашивала гостя, и не было, казалось, этому конца.

— А дочь Пиалче на кого похожа? — спросила Зайга однажды. — На отца или на мать?

Йыван улыбнулся в ответ:

— Конечно, Лайма похожа на Яниса. — Он знал, что эти слова будут приятны девушке. — Вылитый отец — нос такой же курносенький, вот только глаза мамины, словно черная смородина. Очень хорошенькая девочка. Ее в деревне латышкой-марийкой называют.

— Она знает свое имя?

— А как же! — горделиво произнес Йыван. — Мать моя ее только так и кличет... Пусть по-марийски будет Пиалче, а по-латышски — Лайма. Какая разница? Значение одно, звучит лишь по-разному. На это, по-моему, никто не должен сердиться.

— Я и не сержусь. Наоборот, горжусь, Что у моей племянницы два имени. Как интересно, в одном ребенке — кровь двух народов.

— Да, вот так! — улыбается Йыван.

— А на каком языке ее учат говорить?

— Конечно, по-марийски.

Зайга удивилась.

— По-марийски?

— А как же иначе? Ведь наши латышского не знают. Приедет сюда и по-вашему научится.

Зайге иногда казалось, что Йыван живет в их доме давно-давно. Ей с ним было удивительно хорошо. Если уйдет ненадолго по какому-нибудь делу, то, смотришь — уже спешит обратно. Она очень изменилась за последнее время: стала веселей, сноровистей. И Йывану становилось скучно, когда Зайги не было рядом. Он огорчался, и ревнивые мысли будоражили душу до боли в сердце. Вот и поселилась в нем неведомая дотоле любовь. Стараясь забыться, принимался за свои записи. Пока на бумаге исповедовал свое чувство к Зайге.

Что ни говори, а молодость есть молодость. В эту пору чувства и переживания — особенно пылкие. Любовь прочно забирает в свой плен. У Зайги, кажется, тоже сердце пылало. Как же она мечтала встретить однажды вот такого Йывана: умного, храброго, красивого! И влюбиться в него... до головокружения. И чтобы такой рыцарь в нее влюбился непременно. И пусть потом все ярче возгорается любовь, и не будет ей конца до самой их смерти.

Как услышит Зайга голос Йывана — сердце замирает. Он рассказывает ей разные истории из суровой военной жизни, а она в своих мыслях купается. Смолкнет Йыван, засмотрится на Зайгу счастливыми влюбленными глазами.

— Нравится тебе у нас? — не выдерживает она такого взгляда.

— Очень, — улыбается он. А сам думает: «Ох и красивая Зайга! И говорит как-то бархатно, мелодично».

Йыван начал понимать некоторые слова по-латышски, догадываться, о чем идет речь. А вот Зайга по-русски никак не могла научиться говорить правильно. Но Йывану и эта неправильность была приятной. Даже ошибки ее в речи казались милыми. Иногда он поправлял Зайгу, заставлял по нескольку раз повторять одно и то же. Не часто Зайге приходилось разговаривать по-русски, хотя русских слов она много знала. Йыван смеялся над ее выговором. А она не обижалась — старалась все перенять, все повторить и правильно произнести.

— А я скоро начну учиться твоему языку! — сказала она однажды.

— А я учить тебя не собираюсь, — поддразнил ее Йыван.

— И без тебя научусь.

— А вот это мы еще посмотрим. Не так это легко, как тебе кажется.

Им было не важно, о чем они говорили, лишь бы быть вместе, лишь бы не разлучаться. Засиживались допоздна, но ранним утром уже опять вдвоем.

О многом передумал Йыван, пока болел, особенно по ночам, когда не спалось. Он мечтал поскорее поправиться, однако понимал, что на фронт он больше не вернется: «Надо будет обязательно найти дорогу к новой жизни. Разыскать людей, которые бьются за счастье народа... Зайга меня поймет, и если любит — ждать станет...»