Поэтому иногда камень жалуется. И мы единственные, кто его слышит.

Через два часа ходьбы я достиг района, куда люди больше не осмеливаются соваться. Вот уже десять минут, как мне не попадалось ни одного скелета. Дождь сменился большими пушистыми хлопьями, оседающими у меня на пальцах.

Вокруг сверкает белизной узкая долина. Кто-то недавно здесь прибирался. В трещинах стен блестит слюдяная пудра, а в воздухе пахнет свежесмолотым кремнем. Я машинально отряхиваюсь, разглядывая свое отражение в грязной луже с подмерзшей водой. Потом расплескиваю свое изображение, наступая в него. Поздно мне уже меняться; та, которую я найду, примет меня таким, каков я есть.

С тем, что она сделает со мной потом, еще предстоит определиться.

На Нагорье быстро опускается вечер, но я достигаю места назначения до захода солнца. Косые лучи ласкают вершины утесов, свет понемногу сереет. Я вспоминаю ледниковое озеро чуть дальше, его бирюзовая вода переливается в сумерках. Мы с моей троллессой часто купались там, и я выходил раньше нее, чтобы посмотреть, как она выходит из глубины в потоке пены и вихрей, которые делали ее еще прекраснее.

Однако хватит об этом думать.

В мои уши агрессивно вторгаются обрывки звуков в жанре, где трудно не распознать сталкивающиеся скалы. Я не против современной музыки, заметьте. Я иногда заслушиваюсь кирками гномов, даже когда они забавляются тем, что сбивают ритм своим соседям, копая не в лад. Но ничто не сравнится с лавиной, когда ее обрушивают артисты. Молодежь может набраться всей энергии мира, но ей не хватает техники. Здесь они, кажется, бьют по камням так, будто хотят их расколоть. Наверное, это то, что у них зовется индустриальным роком.

Шум все усиливается и усиливается, словно передо мной раскатывают ковровую звуковую дорожку. Долина изгибается вокруг изящно продолбленного участка скалы, и я попадаю в пещеру, которую, думалось мне, никогда больше не увижу.

Первое, что меня поражает, — это светящаяся вывеска. Над входом в неярком свете поблескивают отшлифованные алмазы, вставленные в скалу. Слева вертится вокруг собственной оси двуцветная спиральная трубка, будто хочет забуриться в землю. Я машинально шлепаю по ней, когда прохожу мимо, и она ускоряет свой темп, пока цвета не сливаются в сплошной вихрь, в котором ничего не разобрать. Точь-в-точь то самое, что у меня на душе.

— Мы скоро закрываемся!

Из глубины пещеры выплывает троллесса, которой едва ли несколько веков от роду, с еще не обветренными течением жизни чертами лица, и в руке она держит парикмахерскую бензопилку. Я различаю в полумраке пустующие сиденья и несколько журналов, высеченных на плохоньком граните. Оттуда, где я стою, они смотрятся как шеренга надгробий.

— С чем к нам пришли? — Она разглядывает меня с превосходством своего полутысячелетия, ее маленький нахальный носик еще едва размыт годами. — Шлифовка? Полировка? Можем даже навести вам линию бикини, если пожелаете.

— Линию бикини?

— Потребуется всего лишь ленточная шлифмашинка и чуточка мастерства.

— Мне на свадьбу.

— Понятно. Весь пакет! Учитывая, сколько будет стоить привести вас в презентабельный вид, лучше вам вместо себя отправить кого другого. Нет-нет, я просто шучу. Желаете, чтобы вам назначили прием?

— Мне уже назначено.

— Это не я вас записывала. — Она озорно улыбается. — Я бы запомнила.

— Я сама его вызывала… Письмом.

Когда я слышу этот голос, чьи ласковые раскаты мне так же знакомы, как и нервные верхние нотки ее негодования, у меня внутри все сжимается. На свет у входа вышагивает крупная фигура, руки уперты в бедра, груди выпячены, как два вулкана в шаге от извержения.

— Привет, тролль.

— Привет, троллесса. — Я беспристрастно ее разглядываю, словно стену в шахте, в которой нужно найти слабое место, чтобы воткнуть свою кирку. — Ты не слишком изменилась.

— Не могу сказать того же о тебе. В тебя въелась угольная пыль по самые уши, а глаза… Похоже, ты чересчур долго смотрел в бездну.

— Нет, просто работа. — Я пожимаю плечами. — Я поплотнел.

— Раньше ты бы мне ни за что так не ответил. Хочешь, я тебе здесь все покажу?

— Я здесь раньше жил, помнишь?

Она с гримаской отмахивается от возражения.

— С тех пор здесь кое-что расширили. Сейчас у меня есть партнер. Гном. Он мне оставляет управлять салоном по моему усмотрению, просто снабжает дополнительным пространством.

— И много народу к тебе ходит?

— Ты удивишься.

Она берет меня под руку настолько отработанным жестом, что это настораживает. То, как трется ее гранит о мой, как всегда, электризует. Мне не остается ничего иного, кроме как следовать за ней, шагать в такт с ней между сталагмитами, обработанными резцом под сидения. Некоторые из них увенчаны шлемами из сухого лишайника и имеют смутно угрожающий вид.