— Шеф! — Ко мне мчится запыхавшийся Седрик, ловко пробираясь между музыкантами. — У нас огромная проблема.

Я поднимаю брови, побуждая его продолжать.

— Это Бризена. Она не хочет выходить замуж. Эльфы рассказали ей о свободной любви, и она купается с ними во рву.

— Надеюсь, она сняла свадебное платье, — говорит моя троллесса. — А что единороги?

Я пожимаю плечами, краем глаза следя за рябью в толпе. Музыка хороша, но все еще меня не завела. Время поджимает…

— Они так нагрузились травкой, что подпишут все сертификаты девственности, какие нам будет угодно, — говорю я. — Скажи Шелдону, что это его последний шанс улизнуть. Если нет, пускай присоединяется к ней с полотенцами и готовится отдраивать. Как следует. Свободная любовь посреди грязи — она такая, от нее потом трудно отмыться.

— У тебя полно недостатков, — говорит моя троллесса, — но романтизма среди них точно нет.

— Так что же нам делать, шеф?

— Ничего не делать. Это свадьба, мы должны расслабляться.

— Мне больше нравится, когда ты возбуждаешься, — чувственно мурлычет моя троллесса, прижимаясь ко мне. — Ладно, знаю-знаю, сейчас, наверное, не время.

— Именно что, — говорю я со вздохом. — Сейчас и полагалось быть времени.

— А, так вот какой у тебя план? Мне бы следовало догадаться!

Седрик изумленно таращится на меня, а потом вдруг обнаруживает, что ему по-дружески прилетает кулаком в железной перчатке.

— Мы готовы к выходу на сцену, — объявляет лидер Берсерков, разминая пальцы.

На его рубахе пузырятся свежеокровавленные лоскуты, а глаза и зубы красным-красны.

— Мир и любовь, — бурчу я.

— Э-э, у меня была веская причина его двинуть, — защищается он.

— Да ну? И какая?

— Стоит тут, понимаешь.

Стена камней за сценой уплотняется. Каждый удар усиливается, пока не начинает вибрировать гранитное основание под торфом. Скалы и тролли вот-вот заставят мир плясать.

— Если у вас в репертуаре есть песня о любви, — говорю я, наклоняясь, чтобы взглянуть ему прямо в глаза, — было бы неплохо начать с нее.

— Для будущих жениха и невесты, — добавляет Седрик, поднимаясь на ноги. — Для Шелдона и Бризены. Отличная идея, шеф!

— Ага, для них. — Я созерцаю море гранита и песчаника, волнующееся у подножия сцены. Горы и реки, лавины и наводнения. Все стихийные силы мира собрались здесь. — И заодно для всех для нас.

Выход Берсерков на сцену сопровождается выжидательной тишиной. Какое-то время уходит на то, чтобы расположиться и сказать несколько слов, затем они поют а капелла душераздирающе трогательную песню о жене Артура и ее зеленых глазах. За Юнгом — высокие ноты, он их ведет с такими фиоритурами, что мне хочется объявить лавинную тревогу. Но мелодия обволакивает мое сознание, затем туда внедряется, и оказывает неоспоримое действие.

Первые ряды смыкаются. Самые дальние тролли понемногу сближаются, пока не начинают тереться друг о друга. Кремень встречается с гранитом и высекает искры. Рука моей троллессы непринужденно проскальзывает в мою.

— Понимаешь, — говорю я, — в те времена я был бы среди зрителей. А сейчас стою на задах сцены и раздумываю обо всем, что может пойти не так.

— Если ты не часть решения, тогда ты часть проблемы!

— И что это должно значить?

— То, что ты пойдешь со мной, и мы найдем тихий уголок.

У троллей половые органы совсем как у людей, ну или почти как у людей, только их не прячут под одеждой. Они свернуты в интимных зонах, прикрытых плитами из камня, которые мы можем отодвигать по своему усмотрению — если, конечно, захотим. Кислотная очистка, которую устроила Жозетта, обнажила мои страсти, и я больше не могу скрывать своего внутреннего смятения. Как бы то ни было, когда ты влюблен, тебе следует отбросить облекающую тебя броню. Некоторые понимают это инстинктивно. Остальные, как правило, остаются в холостяках.

Наши следы в торфе заполняет вода. Я украдкой поглядываю на свою спутницу. На гардине из гранатового бархата, в которую она обернулась, в стратегических точках появились прорехи. Влажная от болотного ила ткань — будто паутина черного кружева, что делает ее бесконечно желанной.

— Почему все так? — шепчет она, когда мы оказываемся достаточно далеко от сцены и музыка становится всего лишь приглушенным грохотом.

Я заключаю ее в объятия, и мы мягко опускаемся на вересковую подстилку. В воздухе разливается аромат давленых веток и цветов.