Появляется Штейн, справа Иванов, слева Максим, чуть поодаль две дамы - и молодой человек. Он теперь явно ближе к шефу, наверное, успех? Хотя по лицу не скажешь - по-прежнему мрачен, разорванный ботинок, расстегнутый ворот, трехдневная щетина, блестящие от недосыпания глаза... Фаина явно стареет, Альбина как всегда - тонка, язвительна, прокурена, бросает надменные взгляды на сборище. За ними идет Зайницкий, красавец с польскими чертами, любимец дам и лучший лектор, он с утра за Штейна, вечером вещает за Ипполита, до самых до окраин доносит идеи науки, свободы и жизни после смерти. С ним под руку Юра Лизарев, тоже вальяжный мужик, потрясающий рассказчик, вкусно выпевающий детали. Если его спрашивали - "какая модель верна?" - он тянул - "эт-то проблэ-э-ма..." и, беря под руку, заводил рассказ про Петра Петровича, который сначала думал, а потом передумал, и что из этого вышло... История прерывалась у Юриных дверей. 3 - Как-то вы рассказываете странно, будто пасквиль читаете, выговаривает Марку Аркадий в тот же вечер за чаем, - у вас персонажи все одинаково противны, что наши, что не наши... Я люблю, чтобы видно было, кто ангел, кто злодей.
– Не вижу ни злодеев, ни ангелов, все серо. Аркадий много знал - и как пришел успех к молодому человеку со стороны нового вещества невиданной силы, оно пробуждало к жизни самых унылых крыс... и что, несмотря на это, Марку все на свете надоело...
– Ничего, перемелется, - считал старик, - а то, что вы открыли, я думаю, и есть сама Живая Сила, только пришибленная чуток. А ка-акже по-другому, у нас-то... Проще говоря, энергия заблуждения, то есть, страсть или зуд делать глупости, не переводя дыхание. Не о ней ли всю жизнь талдычит бедняга Шульц? Ищет, чудак, в космосе, а она-то вот -внутри!
– Таких энергий за полгода десяток найдено. И правда, сначала вроде бы открытие, и вдруг, оказывается - таких веществ много! Моментально толпа кинулась - выделять, исследовать... Марка сразу оттеснили, забыли.
– Пусть, - он говорит Аркадию.
– Зато интересно было.
– Нет, жаль, - вздыхает старик, - не успели довести до конца. Была бы на доме табличка - здесь жил лауреат... Может, и меня вспомнили бы.
– Вы заявили о себе, пусть с ошибочками, неважно, - Штейн всегда выгораживает своих, - а японцы это японцы, что с ними поделаешь. Обскакали, дело обычное. Его другое поразило - сколько времени и сил потратил, а к своей картине жизни так ничего и не прибавил. И умней не стал, наоборот - злей, суше. Куда только делись мечты - разум, видите ли, постигнуть, жизненную силу схватить, как жар-птицу, за косматый хвост... Ненормальный! VIS VITALIS - задачка на века! Она и здесь, и там, покажется и тут же ускользает, уходит из старательно расставленных сетей, оставляя только светящийся след. "Зато полезное дело... вложил свою крупицу..." - он старательно себя убеждает, но радости не чувствует. Эгоист!
– он ругает себя, но и раскаяния не ощущает. Теперь не он держал свое дело в руках, наслаждаясь умом и смелостью, а оно само цепкими щупальцами схватило его, и, скупо платя разменной монетой, высасывало силы. Отвлекало? От чего?.. Он пытался вспомнить, но мысль растворялась, как сон при пробуждении. 4 Но мы отвлеклись, люди ждут. Наконец, вбежали молодцы из личной охраны академика, небрежно катанули красную дорожку, недокрутили, академик перепрыгнул, погрозил пальцем, влез на вышину и запел свою песенку - не просто так собрал-от дел оторвал, денег нет и не будет, поэтому следует, не распыляя сил, определить истинное направление.

– У нас две модели проявили себя, давайте, разберемся. Слово Штейну, он идет, выставив вперед могучую челюсть, начинает, радуясь своей легкости, плавной речи и красивому голосу. Он без всякой дипломатии с места в карьер начинает побивать камнями современные безграмотные увлечения - бесконечные эти поля, чужеродную энергию, которая сочится из всех дыр и щелей, заряженную воду, предсказателей, пришельцев, упырей и вурдалаков, иогов, христиан, иудеев, мусульман и весь наступающий на светлое здание мрак и бред. Затем он переходит к положительной части - "причина жизни в самой материи..." - густо цитирует Марка с его новым веществом, открывающим путь к полному разоблачению VIS VITALIS... Он выложил с немалыми ошибками все, что в него за полчаса до этого впихнул Марк, выпалил добросовестно, с жаром, но все же с облегчением пересел на своего проверенного конька - ринулся в самые высшие сферы, где был неподражаем: он говорит о науке, как об искусстве, и искусстве как науке, густо цитирует стихи и прозу...
– Все в нас, - он заканчивает, - поэтому, люди, будьте бдительны, не поддавайтесь на обманы фокусников, гипнотизеров и мошенников. Редкие аплодисменты, свист, топот, треск стульев, предвещающие бурю. Люди другого ждут, они трезвости не хотят, серьезности как огня боятся - они верить желают, верить!.. Такое уж время: растерянного безверия - и отчаянного ожидания чуда. Когда нет спокойной веры в жизнь, то остается верить в то, что вне ее. Это порой похоже на расчесывание зудящих мест - до боли, до крови, зато с безумным интересом. Штейн возвращается на место по узкому проходу, слева к нему тянутся чужие лапы, норовят порвать модный пиджак, справа свои жмут руку, радуются... Очередь за вражьей силой. 5 Они существенно продвинулись, это тебе не какие-то никому не видные, непонятные молекулы! Здесь много чего собралось - и нечто божественное, и пошлятина о пришельцах, тарелочки ихние и блюдечки, и всемогущие поля, живая и мертвая вода, ангелы и черты, вурдалаки и упыри... Узлы, ганглии, иога, карате, колебания и завихрения, неземные источники жизненных сил... Всеобъемлющее учение выдал Ипполит, с виду невзрачный человечек. Вдруг все объединилось, спаялось - и двинулось тучей на скромную теорию внутренних причин.

Марк видит, Штейн ошарашен: в одну кучу свалено столько, что сразу и не разгребешь. Зато налицо монументальность.
– Эклектика!
– кричат его сторонники, - наглая фальсификация, где факты?! Но их голоса тонут в реве зала: - Поля, поля! Пришельцы - к нам! Спасемся, друзья!.. Вскочил Шульц, он потрясен наглым надувательством, осквернением великой идеи: - Так нельзя, нельзя! И, потеряв сознание, не сгибаясь, в полный рост шмякнулся оземь. Его хватают за руки и за ноги, деловито уносят, и заседание продолжается.
– Маэстро расстроился, увидев всю эту вонючую кучу на своей теории, - решил Аркадий. Марку жаль Шульца, хоть и противник, но честный, и сколько раз ему помогал. 6 Встает Глеб, он уже понял настроение, и убедительно говорит: - Я уверен, экстравертная модель приобрела новых сторонников. Наш почтенный Шульц... к сожалению, заболел... поддержал бы меня. Он у нас пионер, хотя узко понимал, можно сказать, чисто энергетически, а это соблазн. Теперь наш коллега Ипполит представил талантливое обобщение теории и практики, удивительно цельное и интересное, хотя, коне-е-чно, что-то придется еще проверить. И, возможно, другая теория, нашего уважаемого Штейна, тоже вольется... как частный случай... и мы добьемся консенсуса, не так ли?.. Штейн хочет возразить, но Глеб не замечает. - Обобщенное толкование даст новый толчок идее...
– и пошел, пошел плести, мешая английский с нижегородским, сметая аксиомы и теоремы...
– Он все перемешал, а вечером издал приказ: Ипполит его заместитель.

– Это первая фаза, - обрадовался Аркадий, - значит скоро Глеб исчезнет, Ипполит развернется, потом неожиданное возвращение... Здание только жаль. 7 Да, внешняя модель убедительно победила. Но толпа не расходится, раздаются голоса, что пора к ответу безответственных противников истины, сбивающих общественность с панталыку. Сторонники Штейна окружили бледнеющего шефа плотной кучкой и вывели из зала, отделавшись пустяковыми царапинами и синяками. Марк шел с ними, в дверях остановился. Его поразил внешний вид события. В огромные окна лился закат, на высоте постепенно переходящий в холодный сумрак. Ретивые служители уже погасили свет, и все сборище голов было облито красным зловещим заревом; люди сбивались в тесные группки, двигались, перебегали от кучки к кучке, обсуждали, от кого теперь бежать, к кому присоединиться, гадали, что откроют, что закроют, куда потекут деньги... Постепенно краски бледнели, красное уступило место холодному зеленому, зарево еще медлило в оконных стеклах, ветки деревьев замерли - четким рисунком на темнеющем пустом фоне... Природа сама по себе, мы - сами по себе, одиноки во Вселенной, далеки друг от друга. Жизнь наша только в нас, только от нас зависит; внутренняя теория верна, хотя и невыносимо печальна - она верна!

Глава вторая

1 Похоже, на этот раз Глеб не рассчитал, понадеялся на былую силу. Ипполит оседлал Институт: каждый день указы, с вечера не знаем, с чем проснемся, лаборатории десятками закрывает, все строительные силы бросил на ограду... и кольцом, кольцом окружает двух главных смутьянов - Штейна и Шульца.
– Никто понять не может, то ли сдался Глеб, то ли выжидает... говорит Штейн. Шеф сидит на столе и грызет вчерашнюю булочку.
– Сумятица, - считает на своей кухне Аркадий, - но голода не будет. Я знаю, что говорю, не одну собаку съел... и зубы потерял, эх, зубы...
– Первые годы чудесно жили, - вздыхает Марк, - главное, спокойно: работали без просвета, верили... никаких соблазнов, затей, денег... только простая еда, зато сколько говорили!
– Вы сами, голубчик, виноваты, увлеклись погоней, а я всегда дома, отвечает Аркадий, - за исключением...
– и стал перечислять, загибая корявые пальцы, - огород вскопать вдове с первого этажа, просила помочь, с одним недотепой побеседовать, малину посадить... а ночью жду открытия. Представляете, добавляю из расчета один к трем, и хлоп! пробку выбило, попер на меня свирепый газ, бурый, клубами... Я его пробкой, пробкой прижимаю, а он ее выпихивает, и все в нос, в нос норовит! Отвратительный запах, всю ночь кашлял. К хлороформу приливаю...
– Аркадий...
– Марк в ужасе, - это же иприт, вы с ума сошли!
– Иприт?.. ха-ха... подумать только! 2 Теперь он был известен узкому кругу своей добросовестной работой. Но это не радовало его, и ничто не радовало, кроме самых простых вещей. Возьмешь небольшой клочок бумаги, разлинованный мелкой сеткой, и остро отточенным карандашиком наносишь крошечные точки, поглядывая в тетрадь, где толпятся цифры: эта - туда, та - сюда... Соединив точки еле видимой линией, он долго смотрит на нее, думает, задает свои вопросы... Все вроде бы как прежде, но что-то важное потерял. Будто шел по полю, смотрел на горизонт - и вдруг оказался в чаще, на узкой тропинке. Теперь он нес свою ношу без радости, видя, как она разваливается в руках, как его толкают, торопят, обгоняют... Он жил как во сне. Иногда маячило желание все бросить, начать заново... Он его прогонял, не понимая, чем может другим заняться?
– Я вам советую - займитесь иогой!
– Аркадий расцветал, с тайной лабораторией, разбитыми ботинками, вывороченным телевизором, все новыми историями, идеями...
– Смотрите, - говорит, - внутри кристалла растет другой, учитесь внутри! Не разрушает дотла, не растворяет, а постепенно пробивает себе дорогу. Марк делал вид, что не понимает намеков, отмалчивался, уходил к себе, лежал на диванчике, смотрел в потолок, читал фантастику, вечером шел на работу, просматривал результаты, давал задание на завтра, и, облегченно вздохнув, уходил. 3 В том году он много гулял, сидел на берегу, смотрел, как терпеливо вода несет разный сор, как плывет дальний берег и все не уплывает... Наступал вечер, звучал все ярче цвет, земля источала тепло, деревья замирали... Он чувствовал, что дело, в которое с такой страстью вторгся, сначала поглотило его целиком, а теперь выталкивает. Он казался себе обманутым, обкраденным. "У Мартина я был эмбрионом, огражден от жизни широкой спиной. Теперь все раздроблено, распалось - мелкие вопросы, ничего не меняющие ответы... еда, сон, разговоры... Фаина, куда денешься... А сам я где? Стою в стороне. Юношей я жил мечтами, ограниченный, бессильный, безжизненный. Отправился в жизнь, выбрал отличное дело, новое, свободное, чтобы применить силы, узнать свои возможности... Все делал со страстью, с напором - и не получилось. " Не ошибка его страшила, а то, что всюду проглядывал ненавистный ему Случай. Случайная статья, случайная встреча с опальным гением, и еще, еще... Не он ставил вопросы, а ему подкидывал коварные вопросительные крючки его заклятый враг; он же, как умел, отвечал, и это называл выбором. "Так жить нельзя.
– он думал, - нужно самому свою жизнь направлять чтобы все в ней было едино, как бы из общего стержня..." - Ну, вы круто-о-й, - выслушав его сбивчивую речь, покачал головой Аркадий.
– К вашему идеалу ближе всего крестьянин... или монах?.. Я бы поостерегся так заострять, жизнь все же не кристалл, а диковинный сплав. Что я могу сказать... Сам только начинаю разбираться в своих причудах.
– Вы слишком серьезны, - смеется Штейн, - там, где не помогает наука, мне верно служит практика, если совсем туман, то беру чуть-чуть веры, надежды, смешиваю с любовью, спрыскиваю хорошей порцией шампанского... Что он мог ответить?
– я другой?.. Упрямец, не желающий подчиниться действительности, мечтаю о несбыточном... Время шло, закаты сменялись восходами, осенние листья снова скрылись под снегом, а жизни не было. Прошел интерес, кончился рост, остались крохотные победы и поражения; наука съежилась в нем, и открылась пустота. А он не мог жить вполсилы, не веря, не видя смысла. Как только потерял главное, или стержень, как это называл, все остальное тут же показалось ненужным. Осталось одно прозябание. "Я опускаюсь все ниже, - он думал о себе, - это смерть... Нет, хуже - действительность, которую вижу на каждом углу." 4 Тем временем рядом с ним разворачивался пошлый жизненный сценарий, обладающий магической силой - он заставляет считаться с собой. В один прекрасный день стучат к Альфреду. Тот, дожевывая завтрак, проходит по новой квартире к дверям. Обои его особенно радовали старинные шпалеры; на них висели картины, купленные за бесценок на барахолке, куда выносили самое дорогое в надежде выжить. Мелькнуло зеркало с амурчиками у двери, он отпирает. Ему навстречу три окаянных рыла, отталкивают, стремятся вглубь, обнюхивают углы... Он лихорадочно соображает - валюта ушла, кровь в холодильнике, иероглифы смыты... Только бы не добрались до моделей!.. Тройца за два часа привела в негодность всю его красоту, включая обои. Затем они удалились, требуя не выходить из дома. Альфред тут же к телефону, к удивлению своему слышит гудок, набирает номер Глеба. Тот возмущен - "я разберусь...", но о крови, видите ли, ничего не знает - "как, японская?.." Через полчаса заявляются снова, везут в Институт. Молчание по дороге - пытка, он пытается робкими вопросами прощупать глубину падения, рыла безмолвствуют. Его вводят, ящики вскрыты. Настучали!.. Предъявляют накладные - "где это? это?"

– Не знаю.
– Скажете в другом месте. Он другого места боится, наслышан, авантюрист, но нежный человек, неподготовленный - Глеб вечно за спиной.
– Кому звонили?.. ха-ха... И он понимает, что наделал. История нешуточная, валюта, миллионы... "Вышка" обеспечена! Попал в невыгодную фазу, неудачную полосу - лет пять тому назад и не заметили бы, а, может, похвалили бы?.. Топят! Нашлись люди, помогли случаю! Он больше не может. Слишком велик перепад - от антикварных обоев, зеркал с амурами, приемов у японского посла, журфиксов... кстати, что это?.. бесконечных дам - к холодному ящику?.. Зачем тянуть! Он просится в туалет. Его провожают до кабинки, строго-настрого - "не запирать!" Но он же выдумщик, золотые руки - снимает с крючка цепочку для слива, обматывает вокруг шеи, и оба конца на тот же крючок, благо бачок на высоте, чугун, старинная конструкция, надежная, как ленинградский блокадный утюг. Ноги сами подкосились, и хлынула вода, омывая пожелтевший в мелких трещинках фаянс... Часовой, обманутый звуками работающей техники, выждал время, необходимое для натягивания штанов, потом, не на шутку разозлясь, рванул дверь. Поздно, обвиняемый устранился от дачи показаний. 5 Именно в тот самый день... Это потом мы говорим "именно", а тогда был обычный день - до пяти, а дальше затмение. На солнце, якобы, ляжет тень луны, такая плотная, что ни единого лучика не пропустит. "Вранье," - говорила женщина, продавшая Аркадию картошку. Она уже не верила в крокодила, который "солнце проглотил", но поверить в тень тоже не могла. Да и как тогда объяснишь ветерок смятения и ужаса, который проносится над затихшим пейзажем, и пойми, попробуй, почему звери, знающие ночь, не находят себе места, деревья недовольно трясут лохматыми головами, вода в реке грозит выплеснуться на берег... я уж не говорю о морях и океанах, которые слишком далеко от нас. Утром этого дня Марк зашел к Шульцу. У того дверь и окна очерчены мелом, помечены киноварью и суриком, по углам перья, птичьи лапы, черепки, на столах старинные манометры и ареометры, сами что-то пишут, чертят... Маэстро, в глубоком кресле, обитом черной кожей, с пуговками, превратился в совершеннейший скелет. В комнате нет многих предметов, знакомых Марку - часов с мигающим котом, гравюры с чертями работы эстонского мастера, статуэтки Вольтера с вечной ухмылкой, большой чугунной чернильницы, которую, сплетничали, сам Лютер подарил Шульцу...
– Самое дорогое - уже там...
– Шульц показал усталым пальцем на небо, - и мне пора. Как можно погрузиться в такой мрак, - подумал Марк.
– Сплошной бред, - он говорит Аркадию, пережевывая пшенную кашу, - ему наплевать, как на самом деле. - На самом деле?..
– Аркадий усмехается.
– Что это значит? Человеку наврали, что у него рак, он взял да помер... - Аркадий...
– Марку плохо спалось ночью, снова мать со своим неизменным - "ты чем занимаешься?.." - Аркадий Львович, не мне вам объяснять: мы делим мир на то, что есть или может быть, поскольку не противоречит законам... и другое, что презирает закон и логику. Надо выбирать, на какой вы стороне. И тут же подумал - "лицемер, не живешь ни там, ни здесь". 6 Наступило пять часов. У Аркадия не просто стеклышко, а телескоп с дымчатым фильтром. Они устроились у окна, навели трубу на бешеное пламя, ограниченное сферой, тоже колдовство, шутил Аркадий, не понимающий квантовых основ. Мысли лезли в голову Марку дурные, беспорядочные, он был возбужден, чего-то ждал, с ним давно такого не было. Началось. Тень в точный час и миг оказалась на месте, пошла наползать, стало страшно: вроде бы маленькое пятнышко надвигается на небольшой кружок, но чувствуется - они велики, а мы, хотя можем пальцем прикрыть, чтобы не видеть - малы, малы... Как солнце ни лохматилось, ни упиралось - вставало на дыбы, извергало пламя - суровая тень побеждала. Сначала чуть потускнело в воздухе, поскучнело; первым потерпел поражение цвет, света еще хватало... Неестественно быстро сгустились сумерки... Но и это еще что... Подумаешь, невидаль... Когда же остался узкий серпик, подобие молодой луны, но бесконечно старый и усталый, то возникло недоумение - разве такое возможно? Что за, скажите на милость, игра? Мы не игрушки, чтобы с нами так шутить - включим, выключим... Такие события нас не устраивают, мы света хотим!.. Наконец, слабый лучик исчез, на месте огня засветился едва заметный обруч, вот и он погас, земля в замешательстве остановилась. 7 - Смотрите, - Аркадий снова прильнул к трубе, предложив Марку боковую трубку. Тот ощупью нашел ее, глянул - на месте солнца что-то было, дыра или выпуклость на ровной тверди.
– Сколько еще?
– хрипло спросил Марк.
– Минута. Вдруг не появится... Его охватил темный ужас, в начальный момент деланный, а дальше вышел из повиновения, затопил берега. Знание, что солнце появится, жило в нем само по себе, и страх - сам по себе, разрастался как вампир в темном подъезде. "Я знаю, - он думал, - это луна. Всего лишь тень, бесплотное подобие. Однако поражает театральность зрелища, как будто спектакль... или показательная казнь, для устрашения?.. Знание не помогает - я боюсь. Что-то вне меня оказалось огромно, ужасно, поражает решительностью действий, неуклонностью... как бы ни хотел, отменить не могу, как, к примеру, могу признать недействительным сон - и забыть его, оставшись в дневной жизни. Теперь меня вытесняют из этой, дневной, говорят, вы не главный здесь, хотим - и лишим вас света... Тут с неожиданной стороны вспыхнул лучик, первая надежда, что все только шутка или репетиция сил. Дальше было спокойно и не интересно. Аркадий доглядел, а Марк уже сидел в углу и молчал. Он думал. 8 - Гениально придумано, - рассуждал Аркадий, дожевывая омлет, - как бы специально для нас событие, а на деле что?.. Сколько времени она, луна, бродила в пустоте, не попадая на нашу линию - туда- сюда?.. Получается, события-то никакого, вернее, всегда пожалуйста... если можешь выбрать место. А мы, из кресел, привинченных к полу, глазеем... Сшибка нескольких случайностей, и случайные зрители, застигнутые явлением.
– Это ужасно, - с горечью сказал Марк.
– Как отличить случайность от выбора? Жизнь кажется хаосом, игрой посторонних для меня сил. В науке все-таки своя линия имеется.
– За определенность плати ограниченностью. Марк не стал спорить, сомнения давно одолевали его.
– Что теперь будет с Глебом?
– он решил сменить тему.
– Думаю, упадет в очередной раз, в санаторной глуши соберется с мыслями, с силами, придумает план, явится - и победит.
– А если случай вмешается? - В каждой игре свой риск.
– Я не люблю игры, - высокомерно сказал Марк.
– Не слишком ли вы серьезны, это равносильно фронту без тыла. Их болтовня была прервана реальным событием - сгорел телевизор. Как раз выступал политик, про которого говорили -" что он сегодня против себя выкинет?.." И он, действительно, преподнес пилюлю: лицо налилось кровью, стал косноязычен, как предыдущий паралитик, и вдруг затараторил дискантом.
– Сейчас его удар хватит, - предположил Марк, плохо понимающий коварство техники. Аркадий же, почуяв недоброе, схватил отвертку и приступил к механическим потрохам, раскинутым на полочке рядом с обнаженной трубкой. "Ах, ты, падла..." - бормотал старик, лихорадочно подкручивая многочисленные винты... Изображение приобрело малиновый оттенок, налитые кровью уши не предвещали ничего хорошего, затем оратор побледнел и растаял в дымке. Экран наполнился белым пламенем, глухо загудело, треснуло, зазвенело - и наступила темнота.
– Всему приходит конец, - изрек Аркадий очередную банальность. Зато теперь я спокойно объясню вам, как опасно быть серьезным.

Глава третья

1 Теперь, если его спрашивали - "как дела?", он уже не отвечал как раньше -"ничего", а только - "никак". Счастливчик, а вечно недоволен - так о нем говорили. И, действительно, по здешним понятиям ему везло - сделал важную работу, втерся в первые ряды, якшается с самим Штейном... Но покоя не было в нем, наоборот, с годами беспокойство усиливалось - "И что, это все?" - он спрашивал себя. Главные вопросы оставались неразрешенными, а мудрости примириться с этим по-прежнему не было. Он больной, уже говорили, здоровый не станет так себя мучить.
– Отчего бы вам не записать все это?
– спросил Аркадий, выслушав язвительный отчет Марка об институтских хитросплетениях. Старик шаманил над варевом из овощных очисток, подзаборной зелени и двух мелко раздробленных котлет, которые ухватил по ветеранскому пайку. Он называл суп "молодежным".
– Довольно ядовито получится.
– Писать? Зачем?
– удивился Марк. Писанина не казалась ему почтенным занятием, несмотря на молодость, построенную на книгах. А, может, именно потому?.
– Плавание в тумане, ловля блох в темноте. Результат - банальность: любовь, ненависть, страх... Что я - я? могу нового сказать? Я и не жил.
– Опять вы со своей фундаментальностью...
– скривился Аркадий.
– А что же вы делаете, если не живете? Все будет новое - все!..
– Эти "хобби" не для меня. Аркадий пожал плечами и приступил к разливанию супа по тарелкам. Еда заняла их и отвлекла от высоких тем. 2 Нет, нельзя сказать, что пропал его интерес к делу, но рядом с интересом поселилось равнодушие, и даже отчаяние: никчемная жизнь грозила ему из темного угла, а он больше всего боялся пустой жизни. Оттого ему часто становилось тошно, душно, в тридцать пять он не мог смириться с тем, что оказался обычным человеком. Он раскрывал журнал и видел: модные пиджаки удаляются, шикарный английский рокот уже за углом... "сделано, сделано" звенели ему колокольчики по утрам, но и это его все меньше волновало - "пусть... надоело бежать по общей дорожке..." Но позволить себе остаться на обочине, ни с чем... как Аркадий, которого выкинули за борт жизни? Самому?.. Ему не простила бы мать, и Мартин, конечно, тоже. Как-то они основательно надрались с Аркадием... Ну, можно ли было представить в начале! Старик, захмелев, завел свою любимую песню: - Мы вольные птицы, пора, брат, пора - Туда где, туда где, туда где, туда - Когда где, когда где, когда где, когда - Всегда где, всегда где, всегда где, всегда ....................................... - А не надоела ли тебе моя рожа?
– Марк сам себе надоел. - Не-е, ты мне кое-кого напоминаешь... Я тоже был идиот. - Я сам себе надоел, понимаешь?.. Устал от себя.
– Ты еще молодой, нельзя так говорить, дело-то интересное у тебя.
– Дело-то, конечно, ничего... Я сам себе не интересен стал.
– Главное - живи, тогда все еще можно починить. В тот вечер у них была "шрапнель" - солдатская каша, банка отличного майонеза и много хлеба. Старик всегда беспокоился - "хватит ли хлеба?" Его хватило, и до глубокой ночи они, спотыкаясь, вели сердечный разговор. Вышли на балкончик, что повис над оврагом. Звезды лупили с высоты бешеным светом. "Бывает осенью, - сказал старик, - а луны, этой плутовки, не надо". Он свет луны считал зловещим, в лунные ночи стонал, кряхтел, вставал раз двадцать, жадно сосал носик чайника, сплевывая заваренную траву. Марк, как пришел к себе, лег, так все перед ним поплыло; он устроил голову повыше и в такой позе исчез. Очнулся поздно, идти некуда, на душе пусто. Лежал и думал, что же происходит с ним, почему его стройные планы рассыпаются, жизнь сворачивает на обочину, а из него самого прет что-то непредвиденное, непредсказуемое - он начинает ненавидеть день, ясность - и самого себя. 3 - Вы хотя бы самому себе верите?
– спросил его как-то утром Аркадий. Они схватились по поводу неопознанных объектов. Старик доказывал, что наблюдают: идея ласковой опеки со стороны неземных служб сомкнулась в нем со вполне земным опытом.
– Не нужно им приборов - и так слышат, видят, даже в темноте. Такого рода прозрения посещали Аркадия периодически, с интервалами в несколько месяцев. Марк не мог поверить в болезнь, искренно считая, что стоит только развеять заблуждение, как против истины никто не устоит.
– Вы это всерьез? - Странный вопрос, я никогда не играю в прятки с истиной, это она со мной играет, - высокопарно ответил Аркадий, и добавил: - Насчет слежки... Я кожей чувствую! С этим спорить было невозможно, Марк замолчал. - Послушайте, - сказал ему Аркадий через пару дней, - почему бы нам в воскресенье не пройтись? - Что-то случилось? - Ничего не случилось, - раздраженно ответил старик, - там можно не спеша обо всем поговорить. Он плотно завесил окна в комнате - "чтобы из леса не подсмотрели...". Марк заикнулся об экономической стороне и что техника не позволяет. "Дозволяет, дозволя-я-ет..." - с жуткой уверенностью тянул Аркадий, а потом объявил, что подсматривать можно не только через окна, а также используя электропроводку и водопроводные трубы. "Про волноводы слыхали?.." Он перерезал все провода, наглухо прикрутил краны. Надо ждать просветления, решил Марк, а пока приходилось сидеть в темноте, разговаривать шепотом и слушать бесконечные лагерные байки.

В воскресенье утром старик натянул дубовой твердости валенки, намертво вколоченные в ярко-зеленые галоши, на лицо надвинул щиток из оргстекла, чтобы не вдыхать напрямую морозный воздух, поверх телогрейки напялил что-то вроде длинного брезентового плаща. Плащ-палатка - решил Марк, всю жизнь бежавший от военкома как черт от ладана - "вообще-то годен, но к службе - никак нет..." Он до сих пор с трепетом вспоминал старуху, горбунью из особого отдела - "мы вас возьмем..." - и отчаянные попытки мухи отбояриться от паука. 4 Они пошли по длинной заснеженной дороге, потом по узкой тропиночке, где снег то держит навесу, то ухнешь по колено, мимо черных деревенских заборов, вялого лая собак, нерешительных дымков, что замерли столбиками, сливаясь с наседающим на землю сумраком... Прошли деревню, стали спускаться в долину реки, и где-то на середине спуска - Марк уже чертыхался, ботиночки сдавали - перед ними оказалась вросшая в землю избушка. Два окна, у стены узкая скамейка... Старик молча возился с замком, Марк с изумлением наблюдал за ним - столько лет скрывал! Дверь бесшумно распахнулась, словно упала внутрь, открывая черную дыру. - Входите. Марк нагнулся, чтобы не задеть головой, хотя был скромного роста. Из крошечных сеней прошли в комнатенку, единственную в этой халупе. Аркадий вытащил из щели между бревнами коробок, чиркнул, поджег толстую фиолетовую свечу, что торчала посредине блюдца на большом круглом столе. Здесь же лежали кипы старых газет и с десяток яблок, хорошо сохранившихся. Ну, и холод, не подумал - почувствовал кожей Марк. Свет пламени перебил слабое свечение дня, возникли тени. Половину помещения занимала печь, в углу топчан, у стола два стула, перед окном разваленное кресло.
– Чей дом?
– как бы небрежно спросил Марк.
– Мой. 5 Когда его выгонят из города... Он был уверен, что вытурят р-разберутся в очередной раз, наведут порядок... или придерутся к бесчинствам в квартире, запахам, телевизионным помехам... Он всегда готовился. А здесь блаженствовал, хотя понимал, что смешно - никуда не скроешься.
– Здесь нет микрофонов, - гордо сказал он.
– Сейчас печь растопим.