Примерно через час пришёл отец. Молча пройдя в ванную, он долго мыл руки, а за ужином сказал, что на работе ему всё подписали. Мама вздохнула, и сказала, «вот и славно». Дело оставалось только за мной. Как только я получу аттестат, можно будет ехать. Мы даже брать с собой ничего не будем, отец говорит, что такого барахла там хоть отбавляй. Да нам и не отдадут ничего. Мебель перераспределят, квартиру отдадут очередникам, и поминай, как звали.

Поужинав, я вернулся в комнату, и достал из шифоньера новые брюки и белую выходную рубашку. Надел, аккуратно прицепил к рубашке комсомольский значок, и вышел в коридор, к зеркалу. Смотрелось неплохо, но было жалко, что нельзя повязать отцовский галстук – смотрелось бы зашибенско. А значок – что значок? Статусный, но маленький, тонкую ткань рубашки оттягивает, издалека не виден, вблизи не прикольный. Была б моя воля, остался бы в пионерах. Но Настя велела вступать, и я вступил.

Раздевшись, я аккуратно повесил брюки и рубашку на стул. Завтра меня ждёт испытание. Завтра все мои так называемые «друзья» будут плевать мне в спину. Фигурально, конечно, но от этого было не легче. Когда в школе узнали, что мы уезжаем, меня чуть позором не заклеймили, благо наша «классная», Нель-Петровна, за меня заступилась. Но толку от этого, друзей-то она мне не вернёт.

Позвенев посудой, и снова перемыв уже помытые Настей чашки, ко мне в комнату заглянула мама, предварительно пошептавшись о чём-то на кухне с отцом. Проверив стрелки на брюках, она присела на стул возле письменного стола, и чуть ли не со слезами на глазах попросила, чтобы я завтра ни с кем не «занимался», и после линейки сразу шёл домой. Я пообещал. Кивнув, мама вдруг пожаловалась, что на работе с нею никто больше не разговаривает, и спросила, как с этим обстоят дела у меня, и я ответил, что всё нормально, в глубине души надеясь завтра проводить Настю до дома, несмотря на всеобщий бойкот и наш поцелуй. Мы часто с нею после уроков ходили гулять в сторону стадиона, чуть ли не до «запретки», и к нам там уже все привыкли, и не окликали. Хотя, как она себя поведёт завтра – одному богу известно. Настя – комсорг класса, и отвечает за нас на торжественной линейке. Посмотрим.

Успокоив мать, я взялся за книгу, чтобы как-нибудь её спровадить, но учить ничего не хотелось, хотя выпускные экзамены были уже на носу. Русиш я и так сдам, а с алгеброй мне Настя поможет. Остаётся ещё история, но с ней проблем быть не должно. Даты отскакивали от меня, как горох от стенки, царей я знал всех поимённо, как-то они сами собой запоминались, хотя всё, что было до Великой Октябрьской социалистической революции изучалось нами весьма формально. А вот что после неё, тут уж будь добр, знай чётко, да ещё применительно к роли личности в истории. Но чем дальше от Октября – тем слабее. Братья Ульяновы, Временное правительство, штурм Зимнего, это да, это – как «Отче наш». Троцкий, Сталин, Берия, Хрущёв, Брежнев – по нисходящей. Вот Гагарин – это наше всё. Как sputnik, и целина. А вот «перестройка» – было словом почти ругательным. Про неё нам знать было не обязательно, но про неё мне отец может порассказать – будь здоров.

Закрыв учебник, я растянулся на диване, и закрыл глаза. Снова представил, как Солнце, такое нещедрое у нас, золотило Настины волосы, ласково оглаживая их, перебирая между пальцами, а стоило ей подставить лицо тёплому весеннему ветру, как тот тут же срывал их с плеч, насыщая ароматом терпких таёжных трав, словно ухаживал. Её звонкий смех стоял у меня в ушах, и я даже немного потряс головой, чтобы отогнать видение. Как же, оказывается, мне её не хватает, кто думал.

Со злостью швырнув книгу на стол, я сел на диване, не зная, что предпринять. Единственный человек, кто продолжал со мною общаться, ни смотря ни на что, была она, но и её я сегодня умудрился оттолкнуть. Поэтому, поискав в столе самый красивый камушек, гладкий, найденный мною в депо, я решил отдать его Насте. В нём можно сделать дырку и носить на верёвочке на шее, или на запястье. Вдруг она будет рада?

Проскользнув мимо кухни и второпях зашнуровав кеды уже в подъезде, я выбежал на улицу. Смеркалось, и, как всегда в это время дня, во дворе обезлюдело. У нас в городе вообще решительно нечем заняться вечером, если ты не молодожён, или не пенсионер. Даже последние пионеры уже вернулись из своих кружков и оттирали с пальцев клей, не говоря уже про ребят моего возраста. Куда податься, когда тебе шестнадцать, и ты «враг народа»? Не самолётики же дома клеить. Я перестал это делать уже давно, когда понял, что они могут отсюда улететь, а я – нет.

Оглядевшись, и для проформы обойдя вокруг своего дома, я пошёл к Настиному. Там, на раздолбанных железный качелях сидела вся моя братва: Санчес, Саня, Олег и Васёк. В нашей компании были и другие пацаны, но эти были её костяк. Ну и я.

Сидели пацаны тухло, как на уроке, ни карт тебе, ни шахмат. Увидев меня – заершились. Ну ладно Санчес – он со мной в одном классе учится, и ненавидит меня теперь по инерции, но эти-то дебилы за что? Гнилое дело.

– Здарова, пацаны, – процедил я, подходя к ним, но руки не подал. Непонятно.

– Обаце, Валёк, – ответил за всех Санчес, плюнув мне под ноги. – Ты ещё здесь?

– Здесь.

– А я тебя в упор не вижу, с-сука. Откуда звук, ребза? – спросил он, карикатурно выставив ухо в мою сторону. – Хрен пойму.

– Понятно, – также плюнув ему под ноги, ответил я.

С этим всё было понятно. Куда ветер дует, туда и вонь летит, но остальные? Что я им сделал? Жлобы конченые. Плюнув ещё раз, для острастки, я развернулся, и побрёл в сторону «Чёрного моря» – вечно не просыхающей лужи, которую мы так окрестили и за форму, и за цвет. Надо ещё раз под Настиными окнами пройтись, вдруг, заметит?

Пацаны тем временем сменили дислокацию. Соскочив с качелей, они рассредоточились, взяв меня в полукольцо. Занятно, я ведь ни разу не дрался ни с кем из них, хотя, если придётся, сегодня всеку с удовольствием. Любому.

Обойдя «море», я дошёл до стены дома и повернулся к ним лицом. Вот он, Настин подъезд, по правую руку, но туда я не сунусь. Пусть уж лучше тут схлестнёмся, бежать западло.

Тяжёлый кусок грязи прилетел мне в грудь так внезапно, что я оторопел. Развалившись пополам, он упал мне под ноги, и пока я нагибался за ним, ещё один пролетел над головой, грузно шмякнувшись в стену. Вот, значит, как! Ну, падлы, держитесь! Схватив обломок, я что есть мочи кинулся вперёд, целясь в смутную фигуру перед собой. Швырнул в Санчеса, но промазал, тот присел, уворачиваясь. Зато чётко засандалил ему пинком под зад, отчего тот едва не выплеснул «море», уйдя руками в вонючую жижу по самые манжеты, попутно замочив и колени. Пнув его пониже спины ещё раз, я помчался к свежей песчаной куче, за новыми снарядами.