Что же именно?

— А великую ерунду, Алексей Степанович, вот что!

Наступила краткая тишина, подобная той, как бывает меж двумя раскатами грома. Но

Хомяков был человеком особенным, внутреннего поведения которого порою нельзя было

угадать. Но этот «перелом погоды» не прошёл незамеченным. Вера Фёдоровна, оставив

своё вышивание, поглядела в сторону спорщиков и удивилась, как если бы увидела вместо

тучи кусочек синего неба: это был взгляд Алексея Степановича. Да и спина его как бы

выпрямилась, и весь он помолодел.

— Вот что! — сказал Хомяков. — Мы глядим с тобой на одно, а видим разное. Когда

это бывает? Когда предмет обширен и многообразен, когда человек отмечен божьим

перстом.

Вяземский хотел, было, криво улыбнуться, но остановился на полуулыбке.

— Ты не сердись, — ещё мягче сказал Хомяков, — но я думаю так, потому что

занимаюсь всемирной историей.

Голос Хомякова снова стал важным, как если бы он вступил на университетскую

кафедру. Это уже было менее интересно. Но весь разговор между мужем и Хомяковым

Вера Фёдоровна запомнила от начала и до конца. Она нашла случай передать его после

Пушкину. Он слушал её, против обыкновения, очень серьёзно и, сказав всего несколько

общих фраз, склонился к руке её и вышел, ничего не сказав о причине ухода.

А причина была — его томили стихи: «Нет, я не льстец...»

Спорить с друзьями и говорить им правду — для этого требовалось едва ли не

большее мужество, чем для стихов, направленных против царя.

А Хомяков в эту ночь долго не мог заснуть. Книги со стен дышали сжатым дыханием, пламя от лампадки скакало по потолку, как отдалённая зарница битв и сражений на

страницах всемирной истории. Но вот он освободил руку из-под простыни и провёл ей по

голове, согретой подушкою. Ни бумаги, ни карандаша рядом не было, и он просто вслух

прошептал:

Отмечен богом меж людей —

Единый, многоликий —

Великий в сложности своей.

И в простоте великий!

Это было сказано очень по-старомодному, но это было то, что он сейчас подумал о

Пушкине. Это была правда о нём.

А утром, проснувшись, Алексей Степанович Хомяков об этом своём поэтическом

облачке совершенно забыл.

XVI.

Встреча с царём, освобождение из михайловской ссылки, суета коронации, весёлые

свидания с друзьями, вызов на дуэль Толстого-Американца, чтения своего «Бориса», знакомство с Мицкевичем, милые вечера у Ушаковых и, наконец, страстное увлечение

Софьею Пушкиной, однофамилицей и отдалённой «кузиною», — всё это кружило поэта, как в водовороте. После двух лет, проведённых в тихом Михайловском, где он работал и

сосредоточенно размышлял, душевное состояние его было теперь одновременно

приятным и утомительным. Осень стояла — время труда, но какая же работа в Москве?

Среди всеобщего шума Пушкин всё более задумывался. Он был прощён, но оставался

душою на стороне декабристов. И царю сказал, что вышел бы с ними на площадь. Потому

будущее не сулило спокойных трудов. А между тем тянуло к работе. «Онегин» был ещё

далёк от завершения. «Помни, мамушка: свечей мне нужны не фунты, а пуды!» — он

вспоминал это и улыбался. И — нянин ответ: «Знаю, знаю, голубчик, какой ты у меня

неуёмный!»

Однако так скоро, как думал, выехать не удавалось. Может быть, и удалось бы, если бы

не... Софи Пушкина! Осень, а всё это было подобно летней грозе. Видел раз в ложе, в

театре, и другой раз на балу, а в третий — посватался! Софи была хороша и была

бесприданница. Пушкин страстно хотел, чтобы его предложение было принято, и ужасно

боялся, что не составит ей счастья...

В деревню — одуматься, во всём разобраться, сообразить! В деревню — работать!

XVII.

У Сухаревой башни съехались два извозчика. Один окликнул другого:

— Слышь, новость знаешь?

— Каку таку новость? — встрепенулся другой.

— Пушкина-поета царь простил, я щас его до дому вёз.