Аттали решился. Эт-Убаийяд не привык размышлять слишком долго и более полагался на помощь Атта-Хаджа, собственный опыт и... И доверчивость мергейтов.

– Даманхур.
– Старец повернулся к шаду. В его глазах играли хитрые искорки, отчего Саккаремский владыка понял: сейчас лучше молчать и со всем соглашаться.
– Ты слышал, что сказал почтеннейший посол степного хагана? Я, как предстоятель веры, приказываю тебе завтра к закату уйти из Меддаи и сложить оружие. Если ты не послушаешь моих слов, на тебя падет гнев Атта-Хаджа и колосья твоего ратного урожая скосят сабли подданных хагана. Иди.

"Так...
– Даманхур почувствовал, как у него онемел язык. Сил хватило только на то, чтобы поклониться, заметить недоуменные взгляды гвардейцев и медленно зашагать в сторону открытой двери, ведущей прочь из приемной залы. Эт-Убаийяд, конечно, хитрит и пытается столь показательным жестом обмануть мергейтов. А если нет? Если и над ним нависло проклятье Самоцветных гор? Солнечный Атта-Хадж, помоги нам!"

...Шад почти уверовал в то, что судьба отвернулась от него. В течение двух колоколов он сидел на покрытой бархатным покрывалом скамье в садике своего скромного дворца и не желал видеть никого. Компанию Даманхуру составляли лишь кувшины с вином, а таковых собеседников оставалось все меньше и меньше. Если шаду изменил сам Учитель Веры - это конец. Остается лишь погибнуть в безнадежном бою.

– Сын мой, - Даманхур услышал скрипучий голос эт-Убаийяда. Аттали, опираясь на свой посох стоял в двух шагах от каменного диванчика - Отчего тебя охватил порок уныния?

– Вкупе с пороком пьянства, - заплетающимся языком проговорил шад. Мудрейший, сказанные тобой слова следует принимать за истину?

– Эль-Харф в своей Книге учит, - назидательно проговорил аттали, - слово лишь звук, несомый ветром и исчезающий в поднебесье. Я обманул посла. Он засвидетельствует перед хаганом, что я принял условия Гурцата. Прости, но я спасал Меддаи. Теперь перед лицом мергейтов ты станешь не только бунтовщиком, но и богохульником. Не думаю, что это ухудшит наше положение, но, по крайней мере, если степные тысячи пройдут через пустыню. Священный город останется неприкосновенным и я смогу защитить от голодной смерти всех людей, которые собрались здесь.

– Ты поверил мергейтам?
– вскинулся шад.
– Соглашение нигде не записано! Как только я продолжу войну...

– Я тебя прокляну, - скривился в безрадостной улыбке аттали.
– Отрекусь от тебя, может быть даже перед лицом Гурцата. Если он, конечно, сюда приедет. Не мне учить тебя искусству политики, шад. Я должен сохранить символ нашей веры Меддаи. Разумеется, ты получишь золото и драгоценности для ведения войны, но вслух я буду поносить тебя на каждом углу, так что готовься.

– От меня отвернется армия.
– Даманхур приоткрыл рот.

– Ничего подобного! Скажешь, что аттали впал в маразм и перепугался мергейтов. Вдобавок две трети твоего войска - иноверцы. Какая им разница? Пока им платят, они хранят верность. Потом, когда все кончится, я объяснюсь перед народом. И у тебя появится изрядное преимущество: пусть сумасшедший и продавшийся мергейтам эт-Убаийяд проклинает шада, но Даманхур все равно стоит за свою страну. Может быть ты даже войдешь в исторические анналы как Даманхур Освободитель. И вот еще что я сделаю: мардиб Джебри, который знает обо всем, завтра же вечером с большой свитой священнослужителей уедет в Дангару. Там они начнут распространять слух, что аттали эт-Убаийяд повредился рассудком и с потрохами куплен мергейтами. Затем мардибы Дангарского эмайрата выберут Джебри новым Учителем Веры. А я останусь здесь, что бы ни произошло.

– Я всегда знал, что ты мудр, - покачал головой шад.
– Но ведь ты... ты жертвуешь своим добрым именем, славой Меддай, божественным предназначением, дарованным тебе, как наследнику Эль-Харфа... Не слишком ли рискованная игра?

– У меня сейчас одна цель, - тихо проговорил аттали, - спасти Саккарем и веру. Я слишком стар, и потом - пусть Атта-Хадж разберется, правильно я поступаю или нет. Пока это единственный выход. Так что...
– Эт-Убаийяд заново усмехнулся и, состроив на лице отрешенное выражение, провозгласил со странной, полубезумной интонацией: - Хвала нашему повелителю Гурцату, за спиной которого стоят все боги мира! Ну как?

– Омерзительно, - поморщился шад.
– Однако не мне тебе советовать. Твою волю направляет Создатель Мира. Кстати, когда мне уезжать и что там делают послы?

– Собирайся завтра с утра, - уже нормальным голосом ответил эт-Убаийяд. Послам дана полная свобода, я приказал вернуть им оружие, халитты будут относиться к мергейтам с почтительностью. Словом, о нашем небольшом заговоре знают от силы человек десять - самые доверенные. Сотники халиттов, высшие мардибы... Мы все постараемся задурить этим варварам головы. Кстати говоря, я ведь недаром приказал тебе и твоей армии сложить оружие. Ты исполнишь мой приказ. Причем незамедлительно.

– Что?!
– взвился шад.

– Когда войско складывает оружие? Правильно, когда оно побеждает.

Аттали рассмеялся. Его смех больше напоминал куриный клекот, но явно был веселым. Затем эт-Убаийяд развернулся и, не прощаясь, ушел, оставив шада наедине с последним кувшином акконского вина и своими мыслями.

* * *

Полуночные области Альбаканской пустыни отнюдь не считались гиблым местом, в отличие от ее сердца - Аласорского кряжа, поднимавшегося из песков в двухстах лигах к полуденному закату от Белого города. Даже кочевники-джайды, для которых пустыня была родным домом и которую они знали даже лучше, чем саккаремский вельможа - свой дворец, остерегались приближаться к Аласорским холмам и обходили их на весьма почтительном расстоянии, теряя время караванщиков и просто путешественников, которым требовались проводники. Нет, никаких природных катаклизмов наподобие сжигающей все и вся жары, постоянных песчаных бурь или полного отсутствия водных источников поблизости от Аласора не наблюдалось, вовсе даже наоборот - выбивавшиеся из барханов обветренные скалы окружались несколькими оазисами, через хребет вела отличная, правда мощенная неведомо кем и почти не разрушенная дорога, но...