— Сию минуту-с… — отозвался тот ломким молодым голосом, — ещё чего-нибудь изволите?

— Нет, ступай себе, — отозвался барин, поглощённый чтением. Придерживая пальцем страницы, он бегло, по диагонали, читал дневник, имея в виду позднее, когда будет на то время, прочесть его как полагается, вдумчиво.

Наткнувшись на строчки о матушке, Иван Ильич улыбнулся нежно и ностальгически, и принялся читать… почти тут же, впрочем, осёкшись.

Залпом допив крепчайший кофе, не чувствуя ни его жара, ни горечи и крепости, ни тонких ноток корицы и ещё каких-то пряностей, ни собственно мастерства кофешенка, помещик продолжил чтение…

… но уже совсем с другим настроем.

Тяжёлая складка пересекла его лоб, а пальцы, нервически сжимаясь, теребили листы, порываясь не то порвать их к чёртовой матери, не то отбросить дневник подальше!

Непроизвольно покосившись на портрет батюшки, Иван Ильич надолго задержал на нём взгляд, сравнивая его… и себя. Настроение стремительно покатилось вниз, как вагоны поезда под откос при железнодорожной катастрофе.

— Трубку, — велел он, позвонив в колокольчик, — да раскури! Живо!

Лакей, кажется, хотел что-то сказать, но видя, что господин не в настроении, смолчал и вскоре принёс трубку. Приняв её, помещик мельком глянул на молодого лакея…

… и глаза его дёрнулись в сторону портрета. Похож… и ах как похож, стервец!

— Ступай, — ровным тоном велел помещик, не выдавая своего настроения.

Несколькими минутами позднее тот же лакей неслышимо просочился в кабинет, и доложил, что управляющий просит встречи.

— Доброго утра, Иван Ильич, — степенно поздоровался управляющий.

— Доброе, Игнат Саввич, — непонятно усмехнувшись, ответил помещик, дернувшись глазами в сторону портрета и тут же, будто устыдившись этого, отведя их прочь.

Загудев деловитым шмелём, управляющий начал неспешно докладывать барину о состоянии дел в поместье, спрашивая у него советов и пожеланий.

— Будешь кофе? — суховато перебил его Иван Ильич, кажется, вовсе не слушавший своего доверенного слугу.

— Ну так… не откажусь, Иван Ильич, — осторожно прогудел управляющий, и барин, тронув колокольчик, вызвал лакея, отдав ему нужный приказ.

— Да… — непонятно сказал помещик, проводив того глазами и погружаясь в раздумье, не выпуская из рук, старый дневник.

Подали кофе, и Иван Ильич, остро взглянул на занервничавшего лакея, отпустил его.

— У Сашеньки казачком был, — негромко сказал Игнат Саввич, заметив интерес барина, — и батюшка ваш его привечал.

Щека помещика дёрнулась…

— А так-то балованный, — осторожно добавил управляющий, почувствовав, как ему кажется, настроение господина.

— Да? — как бы без интереса поинтересовался помещик.

— Дерзкий! — всё так же осторожно сказал управляющий, — Привык, что всё с рук сходит, и не слуга будто, а чуть ли не сам в гостях здесь! И ленив…

— Так-то, — уже совсем осторожно, себе в бороду, прогудел он, — ума бы ему добавить, на конюшне…

— Ну так и добавь, — резко сказал Иван Ильич после короткого, мучительного молчания, — да как следует!

Отпустив наконец управляющего, помещик встал, подошёл к висящему на стене портрету былого владельца, и усмехнулся криво.

— Вот так вот… — непонятно сказал он, — вот так!

Разом припомнились все обиды, действительные и мнимые, и объяснение, найденное в дневнике, как бы подвело черту под всей его жизнью.

— Продам, чёрт подери, — решительно сказал он, продам!

Взяв было дневники, наследник усмехнулся криво, и, один за другим, положил их в камин, а после, вооружившись кочергой, проследил, чтобы все страницы прогорели дотла. Какая теперь, к чёрту, разница…

[i] Фриштык — завтрак.

[ii] ШЛАФРОК (шлафор) (нем. Schlafrock), длинный просторный домашний халат, подпоясанный обычно витым шнуром с кистям

Отчаянно скрипя и опасно вихляясь на извилистой неровной улочке, изрытой бомбами и щедро усеянной битым кирпичом, каменьем и разного рода сором, проехала узкая, запряжённая верблюдом повозка, в которой вповалку, с горочкой, лежат окровавленные, уже раздетые покойники, влекомые к кладбищу.

Русская кровь, стекающая через щели повозки, густо пятнает грязную дорогу, привлекая мух. Запах от повозки густой, тягостный, выворачивающий нутро и саму душу, но более всего пугает не кровь и не запах, а спокойствие, с которым относятся к происходящему защитники и жители города.