Шрифт:
Мысли Романа скакали блохами на раскаленной сковороде. Мутный страх мешался с таким же мутным любопытством: он внутри «лифта в преисподнюю», надо же! Никто не знает, что происходит внутри объекта 7/13. Те, кто на свою беду узнавал это, уже никогда не выходили, и никому ничего не рассказывали. «Да и я вряд ли выйду!» - от трезвой обреченности этой мысли Романа передернуло. Он огляделся по сторонам. Цепляясь за стену, попытался подняться…
Над ним нависла перекошенная, измазанная грязью физиономия охранника, самого похожего на демона.
«Глядишь, «лифт в преисподнюю» за своего примет…» - и тут же сильная рука охранника ухватила Романа за шиворот.
– Я что сказал – не двигаться!
Романа прижало лицом к зеркалу на задней стенке кабины, ружейное дуло уперлось между лопатками. В прозрачном стекле Роман увидел свои широко распахнутые глаза…
И еще свои глаза…
И еще…
В прямоугольнике стекла отражалось бесконечное число Романов. Романов в кабине лифта. Романов, прижатых распухшим носом к зеркалу. Они множились и множились, нескончаемой чередой уходя в бесконечность.
Казалось, на противоположной стене лифта висит еще одно зеркало и два прозрачных стекла отражаются друг в друге, плодя вереницы двойников.
Но ведь напротив нет стенки! Там двери, раздвижные двери! На них нет зеркала!
Роман задергался под притиснутым к его спине ружьем:
– Ты слышишь меня или как? Стоять спокойно! – рявкнул ему в ухо охранник, ружье надавило сильнее…
– Пусти… придурок… не до тебя… - пропыхтел Роман и с трудом вывернул голову. Охраник с силой дернул за ворот, приложив спиной о противоположную стенку лифта.
– Не до меня тебе? – ревел он, - Не до меня? А что ж тебе «до меня» было, когда ты языком своим поганым трепал, ты… - с глубокой, подсердечной ненавистью простонал охранник. Ружье вдавилось Роману в горло, заставляя судорожно заперхать. И тут же приклад, коротко без замаха съездил по лицу. Кровь из рассеченной брови залила глаза, ноги подкосились и Роман сполз на пол.
Охранник захохотал.
– Ох и красавец! – ружье взлетело снова.
Роман попытался увернуться… но на плечи навалилась невыносимая тяжесть, что-то крепко придавило его, не давая шевельнуться. Удары ботинок и приклада посыпались градом. Оставалось только закрываться руками.
– Нравится? – охранник остановился, тяжело дыша. Его тупоносый армейский ботинок вдавил ребра в легкие.
– Пусти! – прохрипел Роман отчаянно пытаясь вырваться из удерживающей его невидимой хватки.
– Обойдешься! – рявкнул охранник, сильнее налегая рифленой подошвой.
То, что держало Романа, вдруг исчезло.
– Думаешь, такой умный? – заорал охранник нагибаясь над своей жертвой. Его глаза зажглись сумасшедшим восторгом.
– Ты… не понимаешь… - прошептал Роман, завороженно глядя в пол. Кровь из его рассеченной брови стекала по щеке. Густо-красная капля тяжело упала на пол… и растаяла без следа, как тает снежинка на разогретом радиаторе.
– Да уж. Только ты у нас весь из себя понятливый! – завопил над головой охранник, - В глаза смотри, сволочь! – дуло подбило Романа под подбородок, заставляя его откинуть голову.
Охранник навис над Романом, упер дуло в солнечное сплетение. Его дрожащий палец прижал курок…
Совсем одурел мужик, ни фига вокруг себя не замечает! Сейчас коленом ему в самое дорогое… Роман тяжело сглотнул. Прикольная тогда у него будет эпитафия: «Стажер Общества Роман Белкин сражался и пал по колено во вражеских яйцах». Только дернешься, этот псих сразу пальнет. Надо же так влипнуть!
– Догадался он, сучий потрох! Ну догадался и молчи! – теперь в голосе охранника слышались чуть ли не слезы. – Да, убил я суку! А тебе какое дело? Тебе эта бичиха, что: кума, сестра? Нравилась она тебе, что ли? А, так ты бичих любишь! Под мостами собираешь, погрязнее чтоб, извращенец… - брызги слюны летели Роману в лицо, ружье давило под грудину, в глазах потемнело, Роман начал задыхаться. Отчаянно ухватился за дуло… Охранник лишь усмехнулся и тут же носок армейского ботинка наступил Роману на другую руку. От острой боли Роман дернулся…
Холодный пластик под лопатками содрогнулся. Было в этом содрогании некое сладострастие, словно бы лифт наслаждался чужой болью.
– Бичиха сейчас не причем… - начал Роман.
– Как дружков твоих рядом нет, сразу бичиха не причем стала! – охраннику не интересно было слушать Романа, он хотел говорить, говорить и все тыкать ружьем в пленника, изливая застарелый ужас, унижение, боль, захлебываясь от восторга быть хозяином положения. Впервые – за долгие ночи в гостинице «Парус». – А раньше так очень даже причем была, в тюрягу меня пытались закатать! Бомжелюбы хреновы! Еще хватать меня вздумал!