Этот будет легкой добычей, сказала себе Агафья Ивановна, отогнав шевельнувшийся в сердце сантимент. И, конечно, не ошиблась.

Минуту-другую спустя сосед ее заметил и уже не сводил глаз, пренаивно, по-детски, прикрыв их ладонью.

— Что украдничаешь? — рассмеялась Агафья Ивановна. — Хороша я тебе кажусь?

Он залился краской, но не оробел, а тихо ответил:

— Очень хороша.

Попался, внутренне усмехнулась она и спросила:

— Не возьмешь в толк, кто я?

Странно ведь, чтобы прилично одетая дама сидела в трактире одна.

И тут он сказал странное:

— Не могу понять, какая вы. То мне кажется, что очень плохая, а то, наоборот, что очень хорошая.

Это вот и было то самое, что Агафья Ивановна называла «ровнодушием» и к чему относилась с несколько пугливым любопытством. Насмешничать ей расхотелось.

А молодой человек тут же еще и сказал такое, отчего ей сделалось не по себе.

— Я вижу, что вы в беде. — Волнуясь, запнулся. — Почему вы одна? Что с вами? Я помогу вам, я защищу вас, только скажите как.

Сердце у Агафьи Ивановны несколько стиснулось, за что она на себя осердилась и предприняла попытку перевести беседу в смешную сторону.

— Он меня защитит, вы только послушайте! А сам телятя телятей, — со злым смехом молвила она непрошеному защитнику, и он жалобно сморгнул, в самом деле сделавшись похож на теленка.

Однако сердце всё никак не разжималось, с ним творилось нечто Агафье Ивановне непонятное, и еще очень хотелось оказаться к молодому человеку поближе. Противиться своим порывам Агафья Ивановна не привыкла, но вести дальше бередящий разговор было опасно — чем именно опасно, она не знала, но остро это чувствовала.

— Хочешь, чтоб я к тебе пересела? — спросила Агафья Ивановна. — Только уговор. Ни о чем не говори, и я не буду.

Он так обрадовался, что вскочил и бросился пододвигать стул, спросил ее имя, хотел назваться, но уж этого ей определенно было не нужно.

Она сказала свое имя.

— А себя не называй, мне ни к чему. И всё, молчи.

Он послушно сел и умолк.

Расположившись напротив, Агафья Ивановна рассматривала своего визави недолго. Открытая книга вблизи рассказывала о себе то же самое, что на расстоянии. Но взор видел не лицо другого, незнакомого человека, а другую, незнакомую жизнь, внезапно открывшуюся перед Агафьей Ивановной. Она увидела — очень зримо, хотя это несомненно был сон наяву — какую-то залитую солнцем веранду, луч блеснул на медном боку самовара, послышалось мирное звяканье ложечки о чашку, и ощутила состояние, какого в настоящей жизни никогда не испытывала: покой, умиротворение, тихую нежность. «Неужто это и есть обыкновенность, — промелькнуло в оцепенелом уме Агафьи Ивановны. — Отчего же я всегда так ее боялась?».

И кто-то сидел там, на призрачной веранде противу Агафьи Ивановны, кто-то едва различимый в радужном переливе воздуха, кто-то, на кого и устремлялась нежность.

Почему-то привидевшийся сон, вполне безобидный, ужасно испугал ее. Усилием всего существа Агафья Ивановна отогнала наважденье и разозлилась на человека, который невольно породил этот фантом.

— А ну тебя! Тебя и нет вовсе! Ты мне примерещился!

Виновник ее гнева растерянно заморгал, отчего лицо его сделалось глупым.

— Постойте! — залепетал он. — Я чувствую, я знаю, что вы в беде! Неужто я ничем не могу вам помочь? Клянусь, я…

И опять зрение Агафьи Ивановны будто затуманилось радужной дымкой, а сердце сжалось. Был однако верный способ избавиться от навязчивого дурмана. К этому средству она и прибегла.

Сказала, что, коли он хочет ей помочь, то пусть отыграет дорогое ее сердцу серебряное монисто. И показала на стол, за которым шла игра, на свое ожерелье, лежавшее под локтем у Тодобржецкого. Да еще, чтоб принизить и обезоружить трепет в сердце, пообещала, что в благодарность полюбит своего спасителя — пусть считает ее продажной. Всё это она проговорила будто в бреду, скаля зубы в глумливом смехе, а потом сразу встала и пошла прочь. На пороге обернулась, увидела, что испугавший ее молодой человек, так и оставшийся безымянным, уже стоит перед Тодобржецким, и поднялась в нумер. Ее дело было исполнено.

* * *

Полчаса спустя, когда Тодобржецкий вернулся с шампанским, чтобы отпраздновать выигрыш, Агафье Ивановне сделалось тошно — и при виде довольной физиономии ее сообщника, и еще более от самой себя.

Подобно убийце, стремящемуся поскорей покинуть место кровавого преступления, она ощутила неудержимое желание уехать, и такое омерзение, что не захотела даже пригубить шампанского, хотя была до него большая охотница.

— Да что за стих на тебя нашел? — изумился Тодобржецкий. — Куда мы в такую пору? Нам к ночи не доехать до следующей станции.

— Так будем ехать до рассвета. Собирайся!

По тону Агафьи Ивановны было ясно, что от своего сумасбродного решения она не отступится, Тодобржецкий хорошо знал свою подругу.

— Как хочешь, а вино я выпью, — объявил он. — Видишь, его нельзя не выпить.

Он хлопнул пробкой, вскипела пена, и теперь уж точно шампанское стало нельзя не выпить.

— Хочешь, чтоб мы быстрей уехали — помогай, — сказал лукавый лже-поляк, выпив, и тут же наполнив вином бокалы. У него был свой расчет. Начав пить вино, Агафья Ивановна обычно не могла остановиться; за одной бутылкой последует другая, а там отправление само собою отложится до утра.