Фирузе приподнялась на постели, чтобы привычно показать уважение матери своего мужа, но та только нахмурилась и принялась ворчать, устанавливая поднос на крепкий, но грубо сколоченный столик:

– Лежи уже. Недотёпа! Почему заранее в родильный дом не поехала? Не знаешь, что ли, как это делаться должно?!

– Раньше срока она родилась, – тихо начала оправдываться Фирузе. – Ещё почти две недели должна была её носить… Внезапно все началось, простите меня…

– Простите… – передразнила Патимат невестку, потом поднесла ей варёную куриную голову и шею: – На вот, ешь, чтоб дитё крепкое росло и головку хорошо держало. Куда ты этих девок плодишь? Есть две и хватило бы, зачем она нужна, третья? Мужа только позоришь! Вот я четверых сыновей родила! На весь аул слава! А ты ни на что не способна, кроме как ковры ткать.

– Помощница будет, – виновато проговорила Фирузе, послушно принимаясь за куриные кости, хотя аппетита у неё совсем не было и сильно тошнило от не выветрившегося запаха крови. Но спорить со свекровью она не имела права и только наблюдала со своего места как та, взяв мокрую скользкую рыбину за голову, хвостом начала водить по лицу её новорождённой дочки. Фирузе знала, что если так не сделать, ребёнок будет расти слюнявым, а это позор для всей семьи. Слюни всегда текли только у местного юродивого Джабраила, семнадцатилетнего парня, который слонялся по аулу, собирая за собой стайки собак. Не дожидаясь просьб хозяев, он бросался на помощь к тем, кто работал и принимался делать то же самое: ворошил граблями скошенную траву, чтобы она лучше сохла, месил глину с соломой, чтобы потом можно было делать саманные кирпичи, носил с реки воду, отгонял коров в стадо. За это ему выносили лепёшки с сыром, сладости или какую-нибудь одежду, а иногда шли к родителям Джабраила и давали за труд их сына небольшие деньги или продукты. Никто в ауле, ни взрослые, ни дети не издевались над несчастным парнем, всегда уважительно обходились с ним и делали вид, что не замечают, что он так сильно отличается от них.

Фирузе совсем не хотела такой участи для своей дочери и потому не возражала, наблюдая, как рыбья слизь покрывает крошечное личико новорождённой малышки. А свекровь, тем временем, продолжала исполнять над девочкой какие-то ритуалы, не обращая внимания на её надрывный плач. Наконец, она кивнула стоявшей в стороне Барият. Та уже закончила уборку и поднесла девочку к матери. Фирузе приложила её к груди и подняла взгляд на свекровь:

– Как вы решили назвать её?

– Не знаю ещё. Гульнара или Малика, – отрывисто ответила Патимат. – Не решила ещё.

– Гульнара – красивое имя, – улыбнулась Фирузе. – Так мою бабушку звали.

– Малика будет, – тут же решила её свекровь.

***

Несмотря на то, что особой радости появление Малики на свет семье не принесло, Патимат и Али провели все традиционные мероприятия, встретили гостей, приняли подарки и угостили всех на славу самыми вкусными блюдами. Только родственников Фирузе на празднике не было, её родителей не стало несколько лет назад, а с дальней родней она не общалась, потому что никого не знала, да и жили они не близко.

Новорождённую девочку выносить к гостям не стали, и Фирузе тоже не показалась там, чтобы не прогневить высшие силы. Только Патимат и две её старшие сестры пришли к ним в комнату, вымазали щеки и лоб девочки кровью жертвенного барана и положили в её колыбельку листы Священного Писания.

Неизвестно, что из этого помогло Малике выжить, но первые полтора года она, слабенькая и худенькая, то и дело находилась между жизнью и смертью. В конце концов, мать, в то время уже снова беременная, совсем махнула на младшую дочь рукой, и бабушка Патимат, решив, что хуже уже не будет, вынесла внучку на холодную веранду и положила на топчан, накрытый старым тулупом:

– Здесь спать будет! – заявила она невестке, вышедшей за ней следом.

– А если помрёт? – бросила Фирузе на свекровь недоумевающий взгляд.

– Всё равно к тому идёт, – ответила та.

Но Малика не умерла. Она стала потихоньку крепнуть и к трём годам совсем забыла, что такое болезни. Маленькая и худенькая, она быстро семенила рядом со старшими сёстрами Хавой и Саидой, когда те шли работать во двор или в огород. Помогала девочка не только там, но и на кухне. Саида отдала ей свою скалку, и малышка ловко управлялась с ней, раскатывая кусочки теста на то или иное блюдо.

Когда же она подросла, ей поручили уход за домашней птицей. Хава, как старшая из дочерей, управлялась с коровами, Саиде достались бараны и козы. Вместе они собирали хворост и даже рубили дрова. А ещё девочки были обязаны присматривать за новорождённой сестрёнкой Заирой, родившейся на удивление крепкой и здоровой. Али снова был недоволен женой и когда узнал, что она произвела на свет четвертую дочь, хотел выгнать её из дома, но тут за невестку вступилась Патимат:

– Опомнись, безумный! – одёрнула она сына, когда он пришёл сообщить ей о своём решении. – Кто лучше Фирузе умеет ткать ковры? Она же первая мастерица на всю округу! К ней отовсюду едут и платят хорошо. На что жить будем, если она уйдёт? Ты подумал об этом своей головой? И так на тебя Аллах прогневался, раз посылает только дочерей. С кем в старости останешься? Разойдутся они все по чужим углам, кто на тебя работать будет? Эх ты! Горе моё! Иди-иди, нечего пялить на меня свои глаза. Мирись с женой, без неё совсем пропадёшь.

Али послушался мать и больше разговор о том, что хочет выгнать Фирузе даже не поднимал. Да и вообще он уже понял, как это удобно, когда в твоей семье столько женщин. Они успевали делать по дому все, а он только отдавал им распоряжения и благосклонно принимал заботу о себе. Может быть поэтому, когда спустя несколько лет Фирузе родила ему пятую дочь Ийман, он не сердился и только махнул на жену рукой:

– Посмешили народ и хватит, больше я ничего не хочу.

Удивительно, но из всех дочерей Фирузе не любила именно Малику. Она не могла забыть, как намучилась с ней во время родов и сколько бессонных ночей провела потом у её люльки. А ещё хорошо помнила упрёки мужа в том, что родила такую слабенькую, а значит, совсем никчёмную дочь.