Уж мне как жалко было. И как из рук выскользнула? У, холера стара! (Бабка Дарья сделала вид, что бьет себя кулаком по лбу.) Села я тодысь на порог и завыла, ровно по покойничку.

А потом тятю вспомнила, как он мне говаривал: «Нет худа без добра!» И утешилася.

Нет зверя страшнее кошки

А тятя у меня весёлой был, особливо, как выпимши. Други робятишки, если отец выпьет, домой глаз не кажут. А то их матки ихни на Троицу в годовой праздник по чуланам расховают, чтоб не попали под горячу отцовску руку.

Ну мой тятя не таков. На коленки меня усадит, всё выспросит. Сахару даст. А то примется к потолку кидать. А я хохочу и не робею.

Но была у мово тяти чудинка одна. Непременно с праздника он приведёт в дом гостя – человека пришлого. И ну его пытать. Как де в их стороне простому человеку живётся, что произрастат, кака живность в лесах, рыба в прудах. И пренепременно он гостя за стол усадит, своё почтение окажет, да всё по-простому, по-деревенскому.

Мамке нашей прикажет самовар раздуть и всё, что ни есть на стол подать. И до того он гостя разохотит, что человек этот пришлый станет ровно дома у себя. И всю душу тяте изольёт. Быват, что тятя и прогонит нас, чтобы уши не грели. А то заберёмся мы с Варькой на полати. Затащим туды тулуп тятин. Тихо лежим. Всё, как ни есть нам слышно и видно. И каких токмо побывальщин мы не наслушались. Что те кино. Да и то верно. И кина тодысь не было, и радива не слыхали. Всё пели больше. А тятя мой любил петь. Особливо бродягу.

Тихо так зачнёт, посля надбавит и рукой этак подмахиват:

– По диким степям Забайкалья, где золото роют в горах, бродяга, судьбу проклиная, тащился с сумой на плечах…

Да и то сказать, что тятя наш с молоду не газговорчив был. Его так и звали Молчун, да Молчун. А вот красивый сказ уважал. Особливо побывальщину.

Захаживал к тяте и дед Культя. Но мы с Варькой от его прятались. Он нас с Варькой пугал. Изображал из обрубленных своих пальцев козу.

Так вот привёл один раз тятя мужика бородатого. Глаз чёрной, как смоль. А голос ласковой. Мужик ентот вынул из-за пазухи тряпицу, а в ей пряник печатной. И одарил он нас с Варькой ентим пряником. А на прянике кот изображённой. И говорит это он тяте, как бы промежду прочим:

– Нет зверя страшнее кошки.

А потом этак помолчал для степенности, равно с мыслями собираясь, и тихо так начал свой сказ.

– Случай у нас оден был в артели. Артельщики, что семья. Общиной живут. И чтоб доверие полное, иначе в тайгу не ходи.

И прибился к нам парень один рыжий – Федотко. И не то, чтоб до денег охоч, или кусок украдкой съесть. Чего нет, того нет. Но было в ём како-то ехидство, шутейство. Спроси его, пошто он эту пакость сотворил, он и сам не знат. А ещё курил он, поди один изо всёй артели.

Так вот шли мы с прииска. Занепогодило, и пустил нас на ночь мельник с женой. Ну, поели мы картошки в мундирах, кипятком запили. Отогрелись, повеселели. Мельник нас воблой угостил. На рыбу к нам с печи ихней кот слез. У ног трётся, мурлычет. Хозяин и похвались, что де кот особый, из самой сибири привезённый, крысолов.

Ну, Федюня наш, неровно его бес в бок толкнул, и ткни коту в нос цыгаркой. Ну, кот тут взвился. Уж и кричал, ровно баба на сносях. А потом куды-то зашкерился.

Мельник сперва смолчал, токмо заркнул на Федюню. А потом сказал как-то нехорошо: «А вот это ты зря паря сделал».

Ну, стали спать укладаться. Федюне мельник на сундуке послал. А перед тем, как лампу задуть, к ёму подошёл и тихо этак сказал: «Ты счас на сундук ложись. А как я лампу задую, перебирайся в сенцы, токмо котомку свою с собой не бери».

Ну, Федюня спорить не стал. И, как хозяин лампу задул – в сенцы выскользнул. А токмо не успели артельщики уснуть, как что-то грохнуло. Потом сделался шум и ровно стон, как мужик охнул. И всё стихло. Вбежал хозяин с лампой. Все принялись кричать Федюню. Федюня из сенцов прибежал. Все к сундуку. А на сундуке, как ни ест, вся подушка в клочья располосана и Федюнин мешок рваной. А на ём, на мешке Федюнином, хозяйской кот лежит бездыханно.

Федюня тогда надолго присмирел. К мужикам со своим шутейством боле не приставал и ровно совеститься стал.

А и то поговорка у его сделалася, что де «нет зверя страшнее кошки».

Как тётка Дарья о чужой тайне узнала

Деревня наша «Чистопрудно» зовётся. Это значит – чисты пруды. А прудов у нас три. А и то, все камышом заросли. А один (пожарной) посреди деревни и вовсе пересох, так его всяким хламом и засыпали. А есть один пруд дальней, так вот в ём караси с ладонь. И хошь тиной припахивают, но в муке обжаришь – за уши не отташишь.

И наладил дед Культя по субботам в ентом пруду карасей промышлять. Изготовил он для етакой цели устройство из капроновых колготков. Колготки энти дед Культя в райповском магазине у Верки рыжей на рыбу выменял. Веерка деда заверила, что колготки импортные для четырёх Ден водостойкие. Дед, конечно, не понял, зачем четырём Денам колготки, да ещё водостойкие, но Веерке наслово поверил. Дома в колготки пружины от старого дивана всунул, хлебных корок натолкал и енто устройство на серёдку пруда забросил, но прежде верёвку привязал и у берега закрепил.