Мне было так обидно, что и передать невозможно. Это значило не только, что я на день рождения к Фролычу не приду, но что и ко мне никто не придет, потому что наш день рождения мы всегда отмечали вместе, и ребята все будут у него, а меня там не будет и у меня никого не будет. Я от обиды этой даже про подарок свой забыл и вспомнил про него только на утро после дня рождения, когда их домработница Настя позвонила к нам в дверь и передала мне синее блюдце с куском торта «Наполеон».

Я очень обрадовался — не торту, конечно, хотя он у Насти всегда получался особенно вкусным, — а тому, что все у нас с Фролычем остается по-старому, тут же вручил ей свой подарок и стал уплетать торт. Потом вымыл блюдце, вытер насухо полотенцем и пошел было отдавать, но тут как раз к нам позвонили. Я открыл дверь. На пороге стоял Фролыч. В руках у него был разодранный на несколько частей каталог. Еще я успел заметить, что дверь в их квартиру приоткрыта.

— Мне такой подарок не нужен, — сказал Фролыч каким-то деревянным голосом, — мне в доме вообще фашистские книги не нужны, забери обратно…

Он стал совать каталог мне в руки, но я не успел взять, и обрывки разлетелись по лестничной площадке, а Фролыч повернулся и исчез за дверью.

Про покойников не принято плохо говорить, но папаша у Фролыча был редкостным гадом. Заставить родного сына такое сделать — это что-то.

Но мы про это никогда с Фролычем не говорили — папаша папашей, а к нашей дружбе все эти его злобные происки никакого отношения не имели и омрачить ее никак не могли. Тем более что со временем он вроде как смягчился, и мне снова разрешено было к Фролычу приходить, и даже один раз меня на дачу к ним пригласили, и про это я сейчас расскажу.

Ни одного зеркала в халупе нету, ни в ванной, ни в другом каком месте. А я привык к опасной бритве, она у меня острая и очень дорогая. Только вот без зеркала побриться ей никак не получается, без зеркала даже горло себе толком не перережешь, потому что на ощупь такие серьезные дела не делаются. Можно бриться, глядясь в экран компьютера, но это то еще бритье. Я, однако, стараюсь за собой следить, потому что борода у меня растет не как у всех людей, а отвратительными на вид разноцветными пучками, и из-за этого я становлюсь похожим на какого-то юродивого бомжа. Что Бесик подумает, обнаружив меня в таком кошмарном обличье, мне наплевать и растереть, ему деньги заплачены не для того, чтобы он думал, а чтобы меня отсюда вытаскивал. Но вот вчера я услышал, что кто-то у входной двери возится, я сразу же компьютер на паузу поставил, метнулся в сортир и заперся там.

Смешно, да?

Если бы это те, кому по должности положено, шуршали, их бы допотопная защелка на сортирной двери не остановила. Выволокли бы за милую душу, прямо из сортира и во двор, там уже съемочные группы со всех федеральных каналов в полной боеготовности, и появлюсь я в новостных выпусках в облике юродивого бомжа.

Да я и говорил уже, что сюда они войти не посмеют — это будет нарушение конвенции. Если они каким-нибудь образом и пронюхают, как и что мы с Бесиком затеваем, то подстерегать меня могут где угодно, но никак не вламываться сюда.

А ведь если подстерегут, то хана. С паспортом на чужое имя мне не отвертеться. Может, в этом и был сокровенный смысл их набега на квартиру в Перове? Пугануть меня, толкнуть на противоправные действия и взять тепленького…

Тем более надо себя на всякий случай соблюдать в порядке: неопрятных нерях никто не уважает. Вот, к примеру, комбриг Григорий Иванович Котовский, тезка одной из моих фишек, сидел в мрачном царском каземате, но ежедневно делал зарядку, обливался холодной водой и не только бороду брил ежедневно, но еще и голову. Из-за этого его все уважали, даже тюремщики.

Внешность вообще для успеха в жизни имеет колоссальное значение. Урод может добиться успеха, только если обладает колоссальной жизненной энергетикой. Вот Гитлер, например, ну точно не красавец, а ведь всю Европу под себя подмял. Или царь даков Аттила, просто бочонок на кривых ножках, да еще горбатый и с рахитичной головой, но не зря его бичом Господним именовали.

Вот бы мне такую фишку как Аттила — так ведь нельзя. Если я хочу, конечно, чтобы в этой игре все было как в реальной жизни, потому что появление настоящего пассионария внесет в моделируемую компьютером действительность такие изменения, что весь мой замысел к чертовой матери полетит. Поэтому мне такие фишки нужны, которые бы ни на что ровным счетом не влияли, а лишь росли и развивались незаметно для окружающих, оказываясь в нужное время в нужном месте. Это как в рассказе американского фантаста Рея Брэдбери, где человек отправляется в прошлое, чтобы застрелить динозавра, но именно такого, который минут через пять после выстрела и сам должен будет помереть. Если все сделать по правилам, то человек динозавра застрелит, вернется обратно в будущее и ничего вокруг него не изменится, — только ему самому будет приятно, что он успешно поохотился на эдакое чудище.

Поэтому мои фишки должны быть максимально неприметны, им надо с окружающим пейзажем до такой степени сливаться, чтобы их и разглядеть-то никто не мог. Само по себе это легче легкого, но ведь надо эту неприметность как-то сопрячь с ролью, которую я фишкам отвожу, а вот это уж совсем непросто. Неприметность должна их каким-то образом вывести на уровень, обеспечивающий достижение поставленной мной цели, которую девушка Элиза уже занесла в некий файл, и поменять эту цель, не прервав игру, я уже не могу, да и не хочется.

С другой стороны, неприметность сама по себе продвижению по жизни и даже вхождению в наивысшие эшелоны не слишком препятствует. Взять, к примеру, меня. Если бы спросить какое-то время назад у широкого народонаселения, кто я такой, и что оно про меня знает, так народонаселение только плечами бы пожало — а черт его знает, кто это такой. Зато те, кому положено, все мои высокие связи, настоящие creme de la creme, co мной знакомы были превосходно и при ежемесячных встречах, когда происходила раздача слонов, только что не целовали меня во все места.