Я отвел Фролыча в туалет, постоял рядом, пока он писал, воду спустил и отвел его обратно в комнату. Туг меня Настя позвала.

— Чаю хочешь? — говорит. — С печеньем. Пойдем на кухню.

У них всегда чайник, чтобы не остывал, накрывался такой куклой, бабой-чаевницей, в цветастом платье, кокошнике и с румянцем во все лицо. В руках баба держала самовар из папье-маше.

— Это кто приходил? — спросил я у Насти, усаживаясь за стол.

— Газовщик. Газ проверять? А чего тут проверять-то… В прошлом месяце проверяли, теперь вот опять пришел. Ходят, ходят, работать некому, все только ходят.

Тут я вспомнил, что мать как раз собиралась вызывать газовщика, потому что ей не нравилось, как работает духовка. А дома у нас сейчас никого нет, и он уйдет, а духовка так и останется плохо работающей. Я выглянул на лестницу, а там уже никого — он, наверное, звонил-звонил к нам в дверь, да и ушел, не дождавшись.

Вернулся на кухню, и сели мы с Настей пить чай с печеньем. Я, правда, печенья ни кусочка съесть не мог, потому что у меня все внутренности были забиты тем, что туда вползало медленно, да и чай-то еле осилил. Тут меня просто прошиб пот, полилось все со лба и по лицу, и даже китель школьный начал намокать.

— Ты что это? — всполошилась Настя. — Плохо тебе? Давай доктора попросим тебя посмотреть, он уже сейчас будет.

Но я от доктора отказался. Я ей соврал, что у меня вроде от чая всегда так бывает; она не поверила, но приставать перестала, только поглядывала на меня с сомнением. А мне так плохо было, что я даже подумал, будто помираю. Только и хотелось, что добраться до дивана дома, лечь, накрыться подушкой, и чтобы никто меня не видел и не слышал. Я зашел к Фролычу в комнату, чтобы свой портфель забрать, гляжу — он, похоже, задремал. Ну и ладно. К вечеру нормальный будет.

Только на лестнице уже сообразил, какая получилась дурацкая накладка. Этот Соболь так перепугался, увидев Фролыча в приступе, что мой портфель схватил. Вот ведь зараза! Одна надежда, что он все еще животом мается, а то если удрал куда-нибудь, то мне придется к нему еще раз тащиться, потому что все тетради и учебники в портфеле, а без них я никакие домашние задания сделать не смогу.

И вот как раз, как я подошел к соседнему подъезду, дверь открывается и выходит тот самый газовщик. Только теперь он был в темных очках от солнца, и от него просто на километр воняло одеколоном. Я этот запах до сих пор где угодно распознаю и при любой концентрации, потому что сколько помню себя — батя всегда только «Шипром» и мазался после бритья.

Я, хоть и совсем был уже на пределе, но в голове сидело про духовку, вот я ему и говорю:

— Вы — газовщик?

Он вроде как дернулся от этого моего вопроса и сперва даже отскочил от подъезда, а потом вернулся обратно, взял меня за плечо и говорит:

— Я — газовщик. Пойдем, мальчик, я у тебя дома газ проверю.

Мне это все здорово не понравилось. И то, что глаз у него за этими очками не видно было, и как он меня держал (потом, вечером, синяк обнаружился на плече). И акцент. Нерусский акцент. Отец на праздниках, когда тосты говорил, такой же примерно акцент изображал.

Но вот не понравилось, а все равно никак у меня эта духовка из головы не шла, и, вместо того чтобы вырваться и убежать, я ему и говорю:

— Сейчас, только вы меня подождите немного тут, я должен к товарищу по делу зайти. Вы не уходите никуда, я через минутку буквально спущусь.

Ну он остался, короче, внизу, а я на лифте поехал на третий этаж к Соболю и позвонил в дверь, а там никакого движения: как я и боялся, Соболь оклемался и удрал куда-то. Я еще позвонил, а тут у меня внутри совсем что-то завернулось в клубок, и я за ручку двери ухватился, а она возьми да откройся, а тут прямо мой портфель стоит под вешалкой. Это значит, Соболь ушел, а дверь запереть забыл.

Я даже не то, что портфели обменять не успел, я и обрадоваться-то не успел, что так все удачно получилось, как увидел, что из-за открытой двери в комнату торчит человеческая нога, и она так была странно вывернута, что я сразу понял — это не живая нога, а уже мертвая. Серая школьная брючина на ноге задралась, и я тут же догадался, что это нога Соболя.

Я сначала никакого страха почувствовать не успел, меня как потянуло к двери, а там Соболь лежит на полу весь в Крови. У него вся голова была в крови, волосы красные и склеившиеся в сосульки. Он лицом вниз лежал, школьная гимнастерка в трех местах тоже в крови, а левая рука вообще отдельно от него валялась, отрубленная.

А в комнате страшный кавардак: скатерть со стола сдернута, книги с полок свалены в кучу, и посудные черепки по всему полу.

Не помню даже, как я из Соболевской квартиры вылетел, стою у двери, и меня так трясет, будто я за голый электрический провод ухватился и отпустить не могу. А тут лифт зашумел. Кто-то наверх поднимался.

Я в этом страшном месте находиться больше не мог, и рванул вниз по лестнице. В свой подъезд, и на четвертый этаж бегом. Дверь на цепочку закрыл, тут меня и вытошнило. Прямо в коридоре. И вот я рядом с этой лужей сел на пол и сижу, пошевелиться не могу, потому что какая-то невиданная слабость на меня напала. Сколько-то времени просидел, потом встал, пошел в спальню, занавески задернул, плюхнулся на кровать, не раздеваясь, даже ботинки не снял, подушкой накрылся и дальше ничего не помню.