Это Женькин дядя. Он зубной врач.

Женька живет в большом докторском доме за высоким забором. В доме много комнат. Ставни закрыты. Мебель под чехлами.

— Ты смотри, на стул не сядь, — говорит Женька, — стулья здесь для красоты.

Мы идем в сад и устраиваемся на траве.

— Опротивел мне этот дом, — говорит Женька. — Ну и история!

В саду прохладно. Мне грустно.

— Отправили меня сюда, и война без меня пройдет, — продолжает Женька, — и ничего не поделаешь. А я бы маршалом хотел быть.

Он говорит об этом так, словно стать маршалом — это козу Машку за хвост потянуть. Но тут же поясняет:

— Я с рядового начну. Начну и пойду, пойду, пойду…

По щеке моей ползет букашка и щекочет.

Я говорю:

— Мне маму жалко. Я вот возьму и проберусь на фронт, разыщу отца…

— Ты фантазер, — говорит Женька, — этим маме не поможешь. Нужно идти в Красную Армию.

— Да, — говорю я и иду домой.

У мамы желтое лицо, синяки под глазами. А ведь она раньше была такая красивая, такая красивая…

— Видел почтальона, Гена? — спрашивает она. Я киваю. Она отворачивается.

Я проклинаю почтальонов.

Мы молча едим пшенную кашу.

— Ну как, — спрашивает мама, — ничего без молока?

И пробует улыбаться.

— Очень вкусная каша, — говорю я, — прямо замечательная.

Я проклинаю молочницу. И, вообще, как хорошо было бы безо всякой еды. Выдумать бы такие пилюли: проглотил одну — и целый месяц есть не хочется.

…А писем все нет и нет.

Женька говорит:

— Ты не грусти. Что-нибудь придумаем…

Я верю: он на этот счет мастер.

Женькин план замечательно прост. Мы сами напишем письмо, так, словно это мой отец написал.

— Это чепуха, до чего просто, — говорит Женька, — я знаю, что с войны пишут.

Женька диктует. Я начинаю писать. Женька через плечо смотрит на бумагу.

— Эх, Гена, Гена… — вздыхает он, — разве взрослые так пишут?

И он пишет такое письмо:

«Здравствуйте, Ольга Андреевна и Гена!

Шлю вам горячий командирский привет из самого яростного сражения. Мы мчимся по степи на лихих скакунах и стреляем. Кругом рвутся снаряды. Кровь течет ручьями. Я скачу рядом с Буденным…»

Я перечитал написанное. Почерк у Женьки совсем как у взрослых. Я представил отца. У него добрые глаза, а на лбу складка, как шрам.

— Что бы еще написать? — спрашивает Женька.

— Нужно еще, чтобы мама не волновалась, — подсказываю я.

Женька высовывает кончик языка, и карандаш, подпрыгивая, бежит по бумаге.

«…За меня не волнуйтесь. Фашистские пули нам не страшны…»

Он думает, морщит лоб и добавляет:

…«Гену и Женю, его друга, нужно срочно отправить на фронт, к нам на подкрепление…»

Я говорю:

— Теперь нужно «целую и обнимаю».

Женька смеется.

— С фронта? Целую и обнимаю! Идет бой. Гена, какие могут быть поцелуйчики.

А я вспоминаю отца. Он часто целовал меня. Впрочем, Женька, конечно, прав: какие могут быть поцелуйчики.

Глава вторая

о том, как мы с Женькой чуть было не стали маршалами

Спите спокойно, добрые жители Январска. Когда-нибудь вы узнаете о людях, прославивших вас, о событиях, которые начались вот здесь, на этих тихих улицах, поросших подорожником и ромашкой. Когда-нибудь вы вспомните добрым словом Женьку Ночкина и Генку Полунина, самых рядовых из рядовых мальчишек, будущих маршалов и героев.

Когда просыпаешься, но еще не проснулся, в голове рождаются самые умные мысли. Если бы изобрести такую машинку, которая все это записывала бы, уже давно можно было бы прославиться.

Но Женька только посмеивается.

— Ты фантазер. Пока изобретут такую штуку — жизнь пройдет. Нечего выдумывать. Мы должны стать маршалами. Я в этом уверен. Я даже точно могу сказать тебе, когда это случится. Мы идем в армию. Прошло два года. Раз — мы младшие сержанты. Прошло еще два года. Раз — мы сержанты… Считай все по два года… Через тридцать лет мы — маршалы.

— Здорово. А если убьют?

— Не убьют…

— А если нас не возьмут сейчас?

— Чудак. Какой же им расчет не брать нас? Если мы в день будем хлопать только по одному фашисту, и то за год получится семьсот штук, а за десять лет — целая дивизия… Здорово?

Я не умею спорить с Женькой. Он все знает, все умеет, у него сразу готовы доказательства.

Я не могу не верить ему, и все-таки мне грустно. Женька станет маршалом раньше. Пока я буду изобретать свою глупую машинку для записывания мыслей, он добьется своего. А может быть, и машинку он изобретет раньше меня, потому что он знает секрет. Он сказал: