Мои вырезки подсказывают: более девяноста процентов обанкротившихся банков и заводов, закрывших свои двери, были основаны или возглавлялись людьми, которые всего добились сами. Последнее касается не только Соединенных Штатов, но и Европы. Хэтри в Англии, Крюгер в Швеции и Остерик во Франции – три громких банкротства в Старом Свете были связаны с похожими людьми, чудесным образом добившимися всего самостоятельно. В Соединенных Штатах их почитали как полубогов. А хуже всего из крупных отраслей промышленности пострадал кинематограф – отрасль, обязанная своим расцветом усилиям иммигрантов из Польши и Центральной Европы.

Мне не нужно называть имена или рисовать схемы. Все читатели газет знают: там, где за последние четыре года произошло «громкое» банкротство, главами пострадавших концернов оказывались люди, не подготовленные ни воспитанием, ни образованием к занимаемым ими постам.

Как это ни оскорбительно для большинства американцев, такая вещь, как «традиция», всегда была, есть и будет. Ротшильды и Мендельсоны стали тем, кем они стали, не потому, что в их сундуках так много золота, но потому, что они родились в атмосфере, пронизанной банковской традицией. Возможно, основатели их банкирских домов и добились всего сами, но в начале девятнадцатого века все было иначе. Промышленный мир был еще юным. А во-вторых, никто из них не разбогател за одну ночь. У них ушло почти столетие на то, чтобы стать «теми самыми» Ротшильдами и «теми самыми» Мендельсонами, хотя даже самые бесталанные выходцы из их семей разбирались в банковском деле лучше чудом разбогатевших банкиров из Соединенных Штатов.

Мои рассуждения напоминают страницу из букваря: пекарь печет хлеб, сапожник тачает сапоги. Так оно и есть.

Если бы в 1920-х годах американцами управляла мудрость букваря, сегодня в Соединенных Штатах было бы меньше страданий. Никто, даже те же самые пресс-секретари, которые возвеличивают громогласных ничтожеств до «фигур национального масштаба», не способны правдоподобно объяснить, почему страна, где прописывать касторку от болей в кишечнике позволительно лишь «специалистам», позволила портным, пастухам и меховщикам возглавлять банкирские дома!

Я говорю о банках и банкирах, потому что руководство ни одной другой отраслью в Америке не велось столь рискованно, и потому, что прославление людей, которые всего добились сами, – единственная заповедь, признанная на Уолл-стрит.

«В Америке нет банкиров, есть только торговцы», – говорил в 1893 году Витте, тогдашний российский министр финансов. Поразительно было слышать подобные слова из уст человека, который всего добился сам и начинал свою карьеру скромным железнодорожным служащим. У меня ушло почти сорок лет на то, чтобы понять истинный смысл его слов. Но и Америке понадобилось почти четыре года страданий, голода и несчастий, чтобы прийти к выводу, что политикой должны заниматься политики.

Давно прошел час коктейлей, и скрипач с печальными глазами вытирает крупные капли пота со лба. Почти весь вечер он боролся с залитой солнцем тишиной этого заброшенного кафе и скоро сдастся.

Я сижу и слушаю. Я вернулся в Европу, в Монте-Карло. Мой коньяк называется «Наполеон», а оркестр играет песню под названием «Веселый Париж». Ни один ресторан не может себе позволить подавать настоящий коньяк «Наполеон», а Париж никогда не был веселым, но я только что вернулся из Америки и не возражаю против лжи во спасение.

– Уверяю вас, единственное, что остается, – наскрести остатки денег и ехать на Таити. Мировая депрессия действует мне на нервы. Я больше не могу ее выносить.

Должно быть, человек за соседним столиком – оптимист. А может, он читал слишком много проспектов конторы Кука. Лично я вполне обойдусь без Таити. Я собираюсь остаться там, где я есть, на Французской Ривьере. Любопытно, что под конец я обосновался там, где умерли мой отец и моя сестра. О них я вспоминаю без горечи. Я в высшей степени счастлив. Я достиг цели. И пусть возвращение произошло не так, как я ожидал, утешительно сознавать, что, проживя такую жизнь, какую прожили немногие, я еще сознаю, что вся она, каждая ее мелочь, была прекрасна. Если бы меня расстреляли в 1918 году, я умер бы, о многом сожалея. Теперь я не жалею ни о чем. «Делай свое дело, и делай его хорошо». У меня никогда не было «дела», и все, за что ни брался, я делал плохо, но Америка вылечила меня от застенчивости дилетанта. Я видел людей, знающих свое дело, в минуты серьезного кризиса, и я рад, что я дилетант. Каким-то образом их истерия мне не передалась. Кроме того, благодаря Америке я также понял, почему Бурбоны «ничему не учатся». Потому что они никогда не могут найти ничего, что стоило бы учить, чем бы они ни пытались заниматься. Подобно мне, в годы изгнания они никогда не встречали людей, которые по-настоящему знали свое дело.

«Пусть каждый подметает перед своей дверью, и весь мир будет чист». Как доктрина откровенного индивидуализма, эти слова умирающего Гёте производят довольно сильное впечатление, но в качестве практического совета они не соответствуют требованиям живых. Как именно следует подметать перед своей дверью – внутрь или наружу? Я пробовал оба способа и понял, что мир, выметенный дочиста, выглядит очень уныло. В годы мировой войны и Великой депрессии мы все приучились подметать перед своими дверьми. И все же…

Скрипач впадает в отчаяние. Жестом он приказывает оркестру замолчать и исполняет соло «Когда умирает любовь». Когда я впервые услышал эту песню, Муссолини лежал в колыбели, а Гитлер еще не родился. Люди действия. Судьбоносные люди. Люди нашего времени. Мне вспоминается отрывок из дневника императора Александра I: «Тильзит. 1807. Весь день провел с Наполеоном. Я могу простить ему все, кроме того, что он такой отъявленный лжец. Как можно ему доверять?» Можно ли доверять судьбоносному человеку?