Волосатик не обратил внимания ни на слова, ни на слезы.

– Вас зовут Ульшин и вы обвиняетесь в попытке свержения существующего строя. Только учитывая ваши большие заслуги и огромную популярность в народе, вы приговариваетесь не с смертной казни, а к битью палками. Битье состоится завтра, в четыре в центральной пыточной, прошу быть точным и не опаздывать.

– Что я сделал?

– Вы интересовались преступной скульптурой Шао Цы, корни которой расшатали часть фундамента. Это государственное преступление. Вход в музей вам отныне запрещен.

Он зашел к Полине. Полина грела чай и улыбалась своим тайным мыслям, как заговорщица.

– Ты знаешь? – спросил он.

– Знаю. Все знают. Мне дали билет бесплатно, как твоей знакомой.

– Тогда чему ты улыбаешься?

– Ничего не будет. Мы с тобой убежим.

– Куда?

– Говорят, есть много камер, где никто не живет. Я буду носить тебе еду.

Битье палками в восьми случаях из десяти заканчивалось смертью и тело выбрасывали в черную трубу. Тот, кто оставался жив, становился инвалидом со сломанными коленями, руками, и обязательным повреждением позвоночника.

– Ты этого хочешь? – спросила Полина.

– Нет. – Он вспомнил дальнюю галерею. – Я знаю, куда я хочу идти. Но больше всего я хочу сбежать отсюда.

– И не думай, – ответила Полина. – Думаешь, мне в этом сне нравится? Будешь лежать на диванчике, а меня оставишь здесь? Будешь смотреть на банку с пивом? Да я тебе глаза выцарапаю.

Последние слова она произнесла нечетко, потому что втягивала чай с ложечки.

У входа в музей стоял наблюдатель. Полина подошла и заговорила с ним. Наблюдатель оказался отзывчивым и пустил в ход руки. Как быстро, подумал Ульшин, а ведь Полина совсем не хороша.

Он сдвинул набок берет и прошел мимо наблюдателя. Был вечер и в музее никого не оставалось, кроме двух глухонемых. Их Ульшин не боялся, потому что они не смогут рассказать.

– А вот и сможем! – сказали они и высунули языки.

Ульшин не обратил внимания. Глухонемые плескались водой из фонтанчика. В кармане Ульшина было несколько плиток пластилина, завернутых в фольгу. Служители уже сменились, не оставалось никого из утренних, помнивших Ульшина.

Пройдя в галерею с пнем, он подождал Полину. Еще раз убедился в том, что пень сделан не из пластилина – у него была структура, которой мягкий материал лишен.

– Договорилась встретиться завтра на твоей экзекуции, – сказала Полина, – даже подарила ему билет. Хороший парень, любит свою работу.

– Тогда не нужно было идти со мной, – сказал Ульшин грубо.

Полина обиделась и показала несколько жестов глухонемых.

Они поднялись по ступенькам и свернули за угол. Здесь галерея становилась шире и выше. Здесь и там из пола торчали ровно срезанные пни. Среди них не было одинаковых. Ульшин узнал коридор, регулярно снившийся ему раньше.

– Что это такое? – спросила Полина о пнях.

– Остатки великого искусства. Меня приговорили за то, что я интересовался ими.

– К счастью, – сказала Полина, – меня они не интересуют. Такая гадость!

– Они расшатывают камни, – сказал Ульшин.

– Это опасно.

– Но мы ведь живем в тюрьме, подумай об этом.

– Все живут в тюрьме, только тебе чего-то не хватает. А вдруг камни выпадут?

– Я думаю, – сказал Ульшин, что древние мастера к этому и стремились. Что-то должно быть за камнями. Что-то очень цветное. То, что я видел в снах.

Они шли по большим неровным камням и камни шевелились под ногами.

– Я боюсь, – сказала Полина, – у меня все шатается под ногами. Я дальше не пойду.

Она села на пол.

– Тогда дальше я пойду сам.

– Ты изверг, – сказала Полина, вставая.

Галерея была очень длинной, казалось, ей не будет конца. Пни встречались все гуще, на некоторых были странные ответвления, неаккуратно срезанные или сломанные. Ульшин отломил тонкую полоску и рассматривал ее в тусклом свете. Полина молчала, ожидая. В тишине они услышали человеческий голос. Голос напевал.

Здесь галерея разделялась на три рукава, обозначенных на стене рукописными стрелками. Одна из стрелок была намалевана жирнее. Они заглянули в этот коридор.

Воздух был свежее, чуть-чуть тянул сквозняк и нес смесь запахов: винные пары, горелая резина, запах пластилина – чуть потише, запах косметики – совсем тихо, шепотом; освещенное сзади и сбоку возвышалось настоящее дерево, такое же как у Шао Цы и в то же время немного другое (Ульшин вспомнил, что не было двух одинаковых пеньков). Рядом с деревом поднималась его маленькая и простенькая копия из пластилина. Возле дерева стоял мужчина спиной к ним.