Это было весьма полезное замечание… Выходит, что Петр Аркадьевич не тот человек, который представляет для меня серьезную угрозу уже хотя бы потому, что он вряд ли сторонник решительных мер. Не то чтобы меня начала подгрызать совесть за то, что я обнесла его дом, ни капли, но вот супруга его помотает мне нервы из-за барахла.

Мы уехали без проблем и так же без приключений добрались до дома купца Теренькова. Нам долго не открывали, Ефимка устал стучать в ворота, затем вышел заспанный дворник, взглянул на нас и ушел, его сменил слуга, и вот тут я осознала — я та, кто я есть. Ни одну барыню не стали бы держать за воротами, тем более с детьми, но для меня сделали исключение. Лишь через полчаса, когда на нас начал коситься городовой из своей будки, слуга вынес записку и ключи.

Мы потащились на другой конец города, а он начинал стряхивать с себя сонную одурь, шевелился, продирал глаза. Небо светлело, побежали дворники-муравьи, я увидела тележку молочника, потребовала остановить экипаж и, вытащив серебряную монетку, отправила Ефима за молоком. Ефим недоумевал, молочник тоже, но, видимо, слова про голодных детей растрогают кого угодно, и Ефим вернулся не только с добычей, но и со сдачей. Ура!

Сегодня у детей будет молочная каша! Я смотрела на спящие родные мордашки и клялась, что сделаю все ради них. Все, что угодно. Вот я уже пошла на преступление, пусть это банальная кража, и, вероятно, придется ответить за нее, но какая мне разница?

Работящий люд вставал с первыми петухами. Пока мы добрались до места, я успела указать слугам и на булочную, и на лавку зеленщика — та была закрыта, но я заметила тень хозяина за стеклом, и отвертеться ему не удалось. Репа, лук, картофель — не слишком похожий на наш, более сладкий, судя по запаху, и зеленый, но это еда, и пока не хватало мясного. Разберемся.

По отношению ко мне купца Теренькова я допускала, что мое новое место жительства — трущобы, рабочий квартал, но нет, я купца недооценила. Пусть я изгой, но если мне есть чем заплатить, если драть с меня можно три шкуры, то и поселить выгодно в неплохом месте.

— Тут доходный дом купца Теренькова, — подтвердил важный толстый дворник, — на втором этаже комнаты пустуют, все так. Ее милость пусть поднимается, а вещи я сейчас сыновей пришлю принести.

Лукея и Палашка взяли на руки близнецов, я — Гришу, Сережа как старший пошел пешком, Ефимка остался присматривать за экипажем. Я шла и рассуждала про себя: пусть пара комнат, в одной я с детьми, в другой — прислуга. По моим представлениям, может, неверным, слуги запросто могли поделить помещение на мужскую и женскую половину, но когда Лукея, ловко перекинув Лизу на другую руку, открыла дверь, я обомлела.

Передо мной была огромная прихожая, полноценный холл, справа и слева — открытые нараспашку двери больших и светлых комнат, напротив входа кухня и комнаты поменьше. Прохладно, мягко говоря, но это понятно, здесь никто не жил, зато квартира лучше, чем дом Петра Аркадьевича. Тот громадный, но нелепый, с проходными комнатами, а здесь возможно и уединиться, и запереться, если прижмет.

— Но, барыня, — подтолкнула меня Лукея, — а лучше, чем ничего! Не хоромы, а все крыша над головой! Палашка, вот встала, дурная, и стоит, и стоит, рот разинула!

Лучше, чем ничего?.. Я была счастлива, и как мало мне нужно для этого счастья! Собственное жилье, мои дети и слуги…

Из которых кто-то пытался меня убить.

Я прошла в левую комнату, Сережа потопал за мной. Я ожидала увидеть голые стены, но был камин, была кровать — широкая, не как моя девичья или лавка, на которой я спала в детской, стояли шкаф, бюро и оставалось много свободного места, чтобы поставить детские кроватки и кушетку для няньки. Темные шторы, вытертый, но еще приличный ковер, вместо паркета деревянные полы — чудесно. Пришлепала Лукея с близнецами, положила их на кровать, принялась распоряжаться.

— Кровать на купчину, матушка, вишь какая? Но тебе наперво хорошо. Сейчас Ефимка тюки принесет, застелю, а колыбельку куда?

— Сюда, все детские кроватки сюда… постой, колыбельку? — я положила Гришу рядом с Мишей и выпрямилась. Я же предупреждала, что колыбельку просили оставить, или нет? Значения, конечно, на фоне всего прочего нет, в доме уцелела только мебель, и отвечать мне за все разом, если вдруг что. — Я тебе говорила колыбельку оставить?!

— А и говорила? — нахально удивилась Лукея и подбоченилась. — А, матушка, умом ты слаба. Холопу что? Холопу сто раз повторить нужно. Холопу своя голова не нужна, ему думать неча, у него на то баре имеются. А коли баре сами дураки, с холопа что взять?

Выдав мне эту отповедь с совершенно наглым лицом, Лукея удалилась, громко жалуясь на тяжкую холопью долю при дуре-барыне. В прихожей возились с вещами сыновья дворника, спектакль был для них, так что я поулыбалась, непонятно лишь, радоваться мне, что Лукея так житейски умна, или закрывать на замок двери на ночь.

Я так и не поняла, каким заклинанием владеют мои слуги. Как Лукея и Ефим умудрились погрузить в экипаж такое количество вещей, было загадкой, но некоторые секреты пусть ими и остаются, у меня много дел, пока дети не проснулись.