— Ты заслонку закрыла? Ты подушкой хотела меня задушить? Говори! — крикнула я, Марфа всплеснула руками, Фома грязно выругался, городовой показал ему кулак, Фома как и не видел. — Ты пирог отравила?

Доктор заинтересованно оперся на спину Федора. Он явно не ждал, что ночной вызов окажется таким занимательным.

— Врать не буду, пирог травила, — спокойно, будто речь не шла об убийстве, призналась Лукея, все еще предпочитая каяться Демиду Кондратьевичу, а не мне. — Тем ядом, что Леонидка передал. А подушкой — навет, то барыня сама не знает, чего городит. Заслонку, вашбродие, она сама закрыла, как барин помер, потому дура как есть, Ефимка соврать не даст, он ее, дуру, вытащил, а то бы и угорела. Да и что Леонидке за прок, пока барыня репу жевала? Ты, батюшка, за ним пошли, пошли, он у гусар в карты режется, у Садовникова. Проигрался совсем, поди жрать ему нечего, вот меня и торопил.

За спиной переговаривались Анфиса с Февронией. Спектакль удался, могу ли я по его мотивам написать детектив? Демид Кондратьевич обработал наконец поступившую информацию, в глазах обрадованно замигала мысль, он крякнул, посмотрел на меня, словно я с того света явилась, подошел к Лукее и без усилий поднял ее за шиворот.

— Вера Андреевна, — окликнул меня Демид Кондратьевич, рассматривая Лукею, висевшую как марионетка, — так баба-то чья? Ваша или…

— Понятия не имею, — раздраженно отозвалась я. — Это имеет значение?

— Ежели ваша, то каторга ей, а ежели нет, то плетьми выпорют. А может, и не выпорют, а может, и тоже сошлют…

Лукея зыркала на меня хитрым прищуром. Демид Кондратьевич держал ее так, что ворот платья пережимал ей горло, дышала она с хрипом, но крепилась. Кремень старуха, что ни говори, но от своих слов отказываться ей уже нет резона, хотя как знать, конечно, как знать…

— У меня о ней бумаг никаких нет, — произнесла я и подумала, что не мог щепетильный Григорий выбросить именно ее документы. — В уставных грамотах Апраксиных смотреть надо, Демид Кондратьевич, — и я обменялась с ним многозначительным взглядом: поймет, не поймет? — Вот и барина, которой матушку мою подвозил, нашли…

Демид Кондратьевич запрягал очень долго, но мчал с места — пыль из-под копыт. Сообразив, какими почестями ему грозит поимка Леонида, он выпрямился и гаркнул в сторону кухни:

— Афонька, давай на коляску мою, править будешь! Я бабу постерегу, чтобы не сбежала. Фома, а ты до будки беги, кликни, кто там сегодня? Марфа, с кухни съестное все собери, что на столе!

Все забегали — власть есть власть, пусть даже городовой, как бы плохо он ни справлялся с обязанностями. Лукея все так же висела и шумно дышала, и я не могла истолковать ее взгляд — рада она, что я жива, или пророчит мне еще большие муки.

Доктор вышел, покачал головой и со вздохом протянул ко мне руку, давая понять, что труд, даже напрасный, должен быть вознагражден.

Глава тридцать вторая

Избалованной госпоже удаче наскучило общество моего деверя. Пресыщенная его выходками, она ушла незаметно, без скандала, и, не подозревая о коварстве, на последний кон Леонид поставил собственную жизнь против всего остального банка.

Дворяне творили дичь и держали никому не нужное слово. «Гусарская рулетка» вышла роковой, Демид Кондратьевич застал остывающее тело, озлобленного домовладельца и толпу нетрезвых игроков. Быстрое следствие так и не установило, действительно ли Леониду не повезло и из четырех пистолетов он наугад выбрал заряженный, или его противники по игре — быть может, не только — подсуетились и все оружие несло верную смерть, до того как его разрядили к приезду полиции. Я безразлично допустила, что могла быть и вовсе не «рулетка»… кто знает, что происходило за закрытыми дверями в комнате, где ставка была много больше, чем жизнь.

Демид Кондратьевич из кожи вон лез, чтобы за очередные дурные вести я не снесла ему башку, но мне было плевать на Леонида — я поражалась, как неожиданно профессионально сработала полиция сразу после. Немедленно вызвали швейцара «Савоя», и то ли Демид Кондратьевич схватывал все важное на лету и хорошо учился на своих ошибках, то ли покривил душой, передо мной рисуясь, и опознание проводил некто более грамотный, но задали швейцару вопрос «узнаешь ли ты барина», без наводящих, и тот уверенно заявил, где и когда покойного видел. Узнал Леонида и один из моих лихачей, стоявший в тот вечер возле номеров, а спустя пару часов и Данила показал, что покойник на столе и есть человек, говоривший с Палашкой и передавший ей яд и деньги. Потом отыскался глуховатый рассыльный, которому «мертвая барыня из нумеров наказали снести записку до господина Апраксина».

Дело об убийствах моей матери и моей крепостной девки было закрыто.

Лукея прошла через суровые допросы, но рассказала не больше того, чем мне той ночью. Леонид не делился с ней планами, лишь приказывал, она исполняла все, что ей было велено — нехотя, с презрением, с ленцой, но при этом беспрекословно. Я перерыла все бумаги, что у меня были, но не нашла ни одной, указывающей, кому Лукея принадлежит, не дал ничего и обыск у Леонида. Демид Кондратьевич навестил Петра Аркадьевича, и именно среди его крестьян, которых у него насчитывалось почти полтысячи, и была записана наглая, совершенно бесстрашная баба.

Я не понимала, ненавижу Лукею или ей восхищаюсь. Запутывая всех, издеваясь над всеми, бесправная старуха, чужая собственность, ни в чем не раскаиваясь вела свою игру, а может, все и случилось потому, что кто-то считал, что безраздельно властвует над ее жизнью… Лукея доказала, что это не так.

Она обокрала приютивший меня дом — и следом украла деньги уже у меня; унижала меня, моего мужа, Леонида и всех на свете; заступалась за меня, помогала мне, советовала, предупреждала — и сыпала яд недрогнувшей рукой, а после оплакивала. И все это время, я была убеждена, у нее не было ни злого умысла, ни расчета, все, что она делала, словно бы как ребенок, от всей души. Удивительная старуха… столько ненависти и любви одновременно в одном человеке по отношению к одним и тем же людям.