— Да уж как тут не знать, — вздохнул я. — Чую, шума было…

— Весь Петербург на ушах стоит. — Петропавловский неуклюже опустился на стул. — Панихида, потом присяги все новому государю… Но больше все равно про тебя болтают.

— Князь Сумароков изменил свои показания? — наугад бросил я.

— Да откуда ж мне знать, братец? Но ходили слухи, что из их благородий много кто следствию рассказывал… всякое. Кто-то покаялся даже, но больше доносили. — Петропавловский мрачно насупился. — Наших-то всех отдельно держали, получается, кто утечь не успел. Не по чину простым мужикам с дознавателями беседы пространные вести. Это они с графьями миндальничают да чаи гоняют, а с остальными разговор короткий: говори — или в зубы суют сразу.

Я только сейчас обратил внимание, что вид у моего товарища был, что называется, изрядно помятый. Зубы, к счастью, уцелели, да и полноценных синяков на лице уже не осталось, но ссадины еще не успели зажить.

— Это вас прямо у графинюшки взяли, на горячем? — поморщился я. — Или уже потом?

— Да я ж говорю — кого как. Фурсова нашего на месте скрутили. А я как-то сразу сообразил, что дело керосином запахло. — Петропавловский вдруг заулыбался, явно вспоминая что-то весьма забавное. — Из мужиков кое-кого увести успел и сам, сначала в контору за деньгами, потом домой чемодан собрать… Там то меня и взяли под белы рученьки.

— Прискорбно. — Я понимающе кивнул. — Но ожидаемо. Мне другое непонятно — как вас обоих вообще отпустили? После такого то…

— Как отпустили? Да пожалуй что и не сразу. Повезло — графиня отказалась от обвинений, пожалела. Да и жандармы не злобствовали, даже бить сильно не стали. Только…

Петропавловский вдруг замялся. Словно то, что ему предстояло сказать, оказалось чем-то или слишком опасным и важным, или постыдным… Впрочем, после рассказа о великодушии ее сиятельства и неожиданной доброте имперского правосудия, догадаться было несложно.

— Да уж говори, как есть, братец. — Я махнул рукой. — Вас обещали помиловать, если на меня укажете?

— Ну… Не так вот оно прям было. Я ж как рыба молчал, хоть целый день в карцере и просидел. А потом мне сыскарь и сказал по секрету, что тебя вроде как застрелили. И что нас всех отпустят, если… — Петропавловский отодвинулся на стуле и чуть втянул голову в плечи, будто ожидая от меня то ли ругани, то ли удара. — Ты уж прости, Вовка. Виноват я перед тобой, получается. Если бы знал, что ты живой, то никогда…

— Да ладно, теперь то уж чего. — Я махнул рукой. — Виноват, не виноват… Лучше скажи — ты сам то не веришь, что я и есть колдун?

— Да в жизни бы не поверил, вот те крест! — В голосе Петропавловского на мгновение прорезалась обида. — Я и Фурсову, и нашим всем сразу сказал — не может такого быть, чтобы наш Вовка этим гадом оказался!

— А я и не оказался. — Я снял самовар с примуса и поставил на стол. — Только теперь на меня сыскари всех собак повесили.

— Так это, получается, что и царя Александра… тоже он? — догадался Петропавловский. — А ты знаешь, кто это на самом деле?!

— Знаю, — вздохнул я. — Только не скажу пока, а то ты и двух дней не проживешь. Вас и так наверняка пасут всех, что твоих баранов.

— Верно, Вовка… — тихо охнул Петропавловский, поднося руки ко рту. — Там ведь во дворе шпик дежурит, в дворника одетый!

— Видел уже, — усмехнулся я. — Не волнуйся, я к тебе так, огородами пробрался. И искать меня никто не будет.

Петропавловского явно подмывало спросить, откуда такая уверенность, но он так и не решился. Вместо этого вскочил и принялся суетливо разливать по чашкам чай, расплескивая кипяток чуть ли не на весь стол.

— Да не мельтеши ты. Теперь уж нам торопиться некуда. — Я вытер лужу рукавом. — Только девицу свою отправь подальше, чтобы не болтала лишнего… И сам не болтай.

— Могила, — пообещал Петропавловский. — А ты что вообще делать-то теперь собираешься, Вовка?

— Обедать. — Я уселся ровнее и многозначительно покосился на кастрюлю на подоконнике. — А потом — обедать еще раз.

Затвор лязгнул. Хищно, нетерпеливо и чуть глухо — я положил чуть больше смазки, чем обычно. Но так даже лучше: там, куда я отправляюсь, любая осечка или заклинивший в стволе патрон могут стоит жизни. До изобретения солидола оставалось еще лет двадцать, но и купленный в оружейном магазине за углом немецкий «Баллистол» тоже был неплох. Излишки понемногу сотрутся об одежду через час или два пути, так что перестараться я не боялся.

Винтовку, как и ту самую кашу, маслом не испортишь.

— И далась она тебе, княже. — Петропавловский щелкнул ногтем по прикладу. — Взял бы лучше немецкий карабин. Или американский.

Я молча помотал головой. Не объяснять же товарищу, что при всем уважении к зарубежным оружейникам, я бы не променял творение Сергея Ивановича Мосина на на один из ныне существующих образцов. Мы с «трехлинейкой» вместе прошли две мировых войны и бессчетное количество заварушек поменьше. И пусть в этом мире конструкция чуть отличалась от привычной, альтернатив я не искал.