Услышав выделенное голосом слово «мои», я окончательно потерял надежду на то, что арр Овьен восседает в кресле главы Разбойного приказа временно. Поэтому продолжил изображать тупого служаку — вытащил из сумки нужную голову и опустил ее все на тот же стол. Только чуть-чуть в стороне от розыскного листка. И начал крутить, при этом «не подумав» озаботиться ни чистотой столешницы, ни сохранностью документов:

— Вот косой шрам на виске и еще один, в четыре пальца, поперек темени… Волосы черные с проседью… Правая залысина длиннее левой… Лоб узкий, над правой бровью родинка… А вот еще одна — на правой ноздре… Нос свернут влево… Вот сломанный левый верхний клык… Дырка на месте пятого нижнего зуба с правой стороны… «Раздвоенный» подбородок… Глаза… глаза, как видите, серые…

— Что вы себе позволяете? — запоздало завопила Крыса, но мне было уже все равно:

— Все приметы один в один повторяют те, что указаны в розыскном листке. Получается, что ваши палачи удавили не того, и имели наглость вас обмануть!

— Вознаграждение уже выплачено! — сделал он еще одну попытку послать меня куда подальше, но не тут-то было — удивленно изогнув бровь, я вперил в него тяжелый взгляд и, сделав акцент на своем имени, холодно поинтересовался:

— Могу я, Нейл ар Эвис, убедиться в этом лично, заглянув в книгу учета выдачи вознаграждений, лежащей во-он в том шкафу на второй полке сверху?

Арр Овьен растерялся! Ведь, несмотря на то что со дня смерти моего отца прошло уже три с половиной года, его имя все еще было на слуху — о Гатторе Молнии не забыли ни благородные, приближенные ко двору, ни сам король Зейн. А значит, я, сын человека, четырежды спасшего жизнь верховному сюзерену, и раз восемь предотвратившего покушения, мог серьезно обидеться. И потребовать справедливости у человека, заслужившего прозвище Гневный.

— Подождите, если мне не изменяет память, то у того татя, которого удавили, клык был целым! — начала выкручиваться Чумная Крыса. — И шрама на темени я что-то не припоминаю…

— А в розыскном листе эти приметы указаны! — уже понимая, что победил и изо всех сил стараясь удавить торжествующую улыбку, «хмуро» бросил я.

— Значит, тот себя оговорил! В смысле, сломался во время допроса… Что иногда случается… вернее, случалось… при моем предшественнике… — выдвинув из стола верхний ящик и без особой радости на лице доставая из него по одному золотому, продолжил арр Овьен. — Палачей уже пороли, дважды лишали половины месячного жалования, но дурные привычки, знаете ли, очень живучи!

— Кстати, а что в остальных сумках? Добро, награбленное Орлом и его шайкой? — с надеждой спросил он, закончив выстраивать третий столбик из монет.

— Головы его людей. В этих — семь. И еще десяток внизу, в переметных сумках, навьюченных на заводную лошадь. Их приметы в розыскных листах я, честно говоря, не искал, ибо очень устал. Но не удивлюсь, если они там найдутся.

Крысу чуть удар не хватил. Но вместо ужаса перед возможной потерей еще какой-нибудь суммы он сочувственно вздохнул:

— Тогда езжайте домой и хорошенько отдохните! А головы оставьте тут — я поручу кому-нибудь покопаться в архиве. Если соответствия найдутся, то вас, конечно же, об этом немедленно уведомят…

…К дому я подъехал уже в поздних сумерках и, услышав сначала радостное повизгивание Рыка, а затем и знакомый перестук клюки Генора, радостно заулыбался.

— Открывай ворота, старый, я сегодня верхом! — весело воскликнул я и спешился, чтобы не заставлять пожилого человека толкать массивную створку.

Заскрипел сдвигаемый засов, створка поддалась моему рывку, и в стремительно расширяющуюся щель выметнулась черная молния.

От первого прыжка в лицо я увернулся. Второй слегка подправил, заставляя пса снова пролететь мимо. А когда он развернулся и обиженно заскулил, присел на корточки и развел руки:

— Ну, иди сюда, звереныш! Дай, я тебя обниму…

Следующую четверть кольца я пытался возместить четвероногому другу хотя бы часть ласки, недополученной им за время моего отсутствия. Он отвечал тем же — вилял обрубком хвоста, подпрыгивал на месте и пытался улучить момент, чтобы облизать мне лицо. Зато, когда из дома вынеслась Майра и, сияя, бросилась ко мне, тяжело вздохнул и принялся делать вид, что очень занят присмотром за лошадьми.

Пожать широкую, как лопата, но уже не такую сильную, как в молодости, ладонь Генора я все-таки успел. А потом оказался закручен счастливым ураганом.

Зная, что первые мгновения после возвращения домой сопротивляться ключнице бессмысленно, я стоически перетерпел первый, самый жуткий приступ ощупывания, разглядывания и поглаживания. Затем дождался момента, когда она, наконец, удостоверится в том, что я жив, здоров и даже не поцарапан, и ласково потрепал ее по волосам:

— Я тоже соскучился! Как вы тут без меня?