Шрифт:
– Снова придется танцевать?
– Попробуй.
В руке Мейстера возник мешочек, такой же как вчера.
– Передай мне соль, – приказал он.
Вор предал солонку. Мейстер высыпал часть соли на ладонь и дунул.
– А зачем это?
– Нельзя создать из ничего. Знание, за которым ты пришел сегодня, я сделаю из соли. Оно зарабатывается соленым потом. И все, что ты узнаешь, не очень сладко. И без истины жизнь теряет вкус, становясь пресной. Кроме того, моего знания нельзя сразу проглотить много. Уже готово.
Мешочек в его руке раздулся, будто наполнился воздухом. Мейстер подошел к зеркалу и несколько минут смотрел, будто сквозь себя, решаясь, потом повесил мешочек в воздухе перед самым стеклом.
– Бери.
Вор подошел к столику и взял карандаш. Провел несколько линий в воздухе.
Затем написал большими буквами на стене: «не могу», и продолжал писать, приближаясь к зеркалу. Слова стали неразборчивы. Он писал все гуще и строки наползали одна на другую. Он снова упал на паркет и стал ползти. Рука с карандашом чертила в воздухе невидимые письмена. У самого зеркала он потерял сознание. Вор лежал, раскинув руки. На его запястьях кровоточили язвы.
Суставы пальцев разбухли. Волосы на голове выпали клочьями, обнажив белую кожу. Но он так и не дотянулся.
– Встань, – приказал Мейстер.
Вор встал, покачиваясь как сомнамбула.
– Я предложил тебе слишком много, – продолжил Мейстер, – сейчас попробуешь снова.
Он развязал мешочек и выпустил часть содержимого. Положил на стол. Потом провел рукой вокруг себя и надписи на стенах исчезли.
Вор двинулся к столу. Его движения стали угловаты и неровны. Его кожа покрылась деревянным рисунком и запах смолы наполнил комнату. Вор вынул нож и начал снимать стружку со своией левой руки. Стружка падала на пол и там становилась мертвой кожей. Наконец он лег на стол грудью и схватил мешочек.
Кровь капала на пол.
– Зачем ты это делал? – спросил Мейстер и Сострадание заговорило с ним в унисон.
– Так было легче.
– Ты бы мог снова писать на стенах, – говорил Мейстер с Состраданием.
– Не получилось бы добраться.
Собака увеличилась, заполнила половину комнаты, пошла волнами, заискрилась.
– Что это с ней?
– Сейчас ты видишь волну сострадания, искреннего и сильного.
– Спасибо, – сказал вор, – я не забуду этого. Уймите мою боль, я уже не могу терпеть.
Мейстер сделал небольшой жест рукой.
– Ух, и кровь почти засохла. Это было сильно. А вначале я боялся этой штуки. Но теперь вижу, что оно безопасно. Верно?
Сострадание колыхалось у самого его лица.
– Ничуть. Оно опаснее любого настоящего зверя. Ты даже не знаешь, сколько несчастий причинило сострадание. Впрочем, сейчас ты уже кое-что знаешь.
– Да, – казал вор, – но ваше знание не такое, как я думал, оно не в уме, а теле и в глазах. Как будто бы я видел мир сквозь особенные очки, такие очки, которые из сотни вещей показывают только одну, самую дешевую, оставляя иные невидимыми. Но я еще не понял главного.
– Если прийдешь в следующий понедельник, – сказал Мейстер, – то я дам тебе больше. Вот деньги, обратись в больницу.
4
Утром следующего понедельника Мейстер встал рано, чтобы не пропустить восход солнца. Светило поднималось величественное и красное, просеиваясь сквозь городские дымы и облака смога. Он подставил ладонь под солнечный луч и луч собрался в ярко-оранжевую дымящуюся лужицу. Не совсем подходит, подумал Мейстер, в этом луче слишком много серости.
Он поднялся на крышу, взлетев вдоль пожарной лестницы, потом стал невидимым и направил полет еще выше. Теперь город расправился глубоко внизу, весь окутанный собственным смрадом. Смрад полз, несомый медленным ветром. Здесь лучи лились в первозданой чистоте. Мейстер подставил ладонь под свет. Внизу с загородного аэродрома поднялся истребитель и сразу же выпустил шесть ракет. За ним еще два вырулили на старт. Мейстер стал невидимым для ракет и поднялся еще выше, оставив истребитель выписывать растерянные петли. Когда он вернулся домой с каплей солнечного луча в мешочке, было уже девять. Он ощущал себя приятно усталым. Истребители все вще кружили над городом, прорывая небо раскаленными спицами грохота.
– Пока не приходил? – спросил он Сострадание и Сострадание тихо заскулило. – Я боялся, что опоздаю, пришлось повозиться. Брось скулить.
Наверное, он задерживается, он обязательно сейчас прийдет.
День шел и клонился к вечеру. Сострадание лежало рядом. Мейстер говорил с ним, как говорят с обыкновенной собакой. Оно не понимало и заглядывало хозяину в лицо с безнадежностью во взгляде.
– Мы с ним похожи, – говорил Мейстер, – я чувствую его порывы, я понимаю.
Мне повезло, понимаешь ты, в бессмысленно огромном мире встретить человека который зовет тебя и откликается на зов. Тебе не услышать этого, ты одиноко по природе и даже твои две головы всегда мыслят противоположно. Мне тяжелее, я часть большого зеркала, разбитого на мелкие кусочки. Как нас ни составляй, мы не срастемся, но тоска о единстве… Прекрати выть.