Белла подошла к нему и остановилась, не доходя пары шагов. Потом шагнула ближе, опустилась на колени и дотронулась концом пальца до его виска, чтобы Рилл могла оценить его состояние.

— У тебя сломаны обе ноги, — ровным голосом сообщила она ему. — И таз. И спина. — Она помолчала, прислушиваясь к Джилл. — И ты изможден. Должно быть, преследуя нас, ты загнал своего астела до полусмерти. — Она отняла руку. — Тебе никуда отсюда не деться, Синнер.

— Сука, — прорычал он слабым голосом. — Ну что ж, кончай. Не тяни.

— На моем месте ты раскроил бы мне голову. — Она подняла с пола тяжелую черепичную пластину и провела пальцем по ее неровному краю. Отпусти она ее сейчас, и веса ее хватит, чтобы размозжить ему череп. — Возможно, одной из этих самых плит ты раскроил бы мне голову. Убил бы.

— А я ведь тебя держал, — прорычал он. — Помирая, будет что вспомнить. Не выпускал тебя из того круга, напуганную до смерти. Не забывай.

Она встала и отбросила плиту в сторону. Потом пошла в глубь склада.

— Что ты делаешь? — прохрипел он. — Когда я выберусь отсюда…

Белла подошла к Каре и взяла ее за руку. Она подняла ее на ноги и выразительно прикрыла глаза руками. Кара кивнула и повторила ее движение. Белла повела ее к выходу; ей пришлось обогнуть Синнера, который сделал слабую попытку схватить ее за ногу, но промахнулся.

— Ты никуда отсюда не выйдешь, — сообщила Белла. — Я знаю только одного человека, способного исцелить твои раны прежде, чем ты умрешь, Синнер. Так вот, у нее нет такого желания.

У выхода Белла задержалась и оглянулась на Синнера. Потом вернулась и склонилась над ним. Он схватил ее за лодыжку, и она презрительно отшвырнула его руку. Взяв его стедгольдерскую цепь, она сорвала ее и с размаху хлестнула его по лицу.

Синнер смотрел на нее, онемев от боли и ярости. Она снова заговорила с ним — отстраненно, как целитель с больным.

— Ты не ощущаешь своих увечий, Синнер, но никогда не сможешь больше ходить. Тебя будут подтирать как младенца. Я даже не уверена, что ты сможешь сидеть без посторонней помощи.

Она повернулась и двинулась дальше к выходу и ожидавшей ее там с закрытыми глазами Каре.

— Но предстать перед судом ты, Синнер, сможешь, — бросила она. — Вот такой. Беспомощный. Обделавшийся, как младенец. Ты предстанешь перед судом графа, и все в долине увидят, что ты собой представляешь. Я добьюсь этого. И вот тогда расплатой за все, что ты сделал, будет смерть.

На улице затрубили сигнальные рога, почти заглушив жалкие, отчаянные всхлипывания Синнера:

— Белла! Сучка глупая, ты же не сделаешь этого! Ты не можешь!

Она захлопнула дверь и повернулась к ней спиной.

— Я тебя не слышу, Синнер.

А потом ее захлестнула битва — сплав отчаяния, боли, животного возбуждения. Она напрягла все свои силы только для того, чтобы устоять на ногах, и Кара прильнула к ней, помогая сохранить равновесие. Двум заклинательницам едва удалось доковылять от склада до укромного места между казармами. Обостренное чутье Беллы, которое так помогло ей в темноте, сейчас оглушало ее, и она упала на колени, зажав голову руками в попытке унять поток нахлынувших на нее эмоций. Откуда-то издалека до нее доносились содрогание земли, рев какого-то огромного зверя, почти такой же громкий человеческий голос, вызывавший кого-то на поединок…

Когда она смогла наконец снова поднять голову, Кары рядом с ней уже не было. Оглядевшись по сторонам, она увидела только босую пятку, скрывающуюся за обрезом крыши казармы. Она тряхнула головой и подвинулась вперед так, чтобы видеть двор и царивший в нем хаос, а также геардоса с разъяренным всадником на спине. Развернувшись, геардос вдруг припечатал ножищей к земле воина-марата; смерть того, похоже, наступила мгновенно.

— О нет, — потрясенно прошептала она при виде тех, кто сидел верхом на гарганте за спиной у его погонщика. — О нет, детка… Мой Джефф!

Джефф крепко сжимал руками пояс Бонуло. Геардос под ними беспокойно переступал с ноги на ногу, но если не считать этого, во дворе воцарилась тишина.

Повсюду лежали тела. Джефф старался не смотреть на них, но, казалось, куда бы ни упал его взгляд, в этом месте кто-то умер. Это было ужасно. Тела даже вид имели не такой, как полагалось бы людям. Словно какой-то взбалмошный ребенок играл в солдатики, изломал их, а потом раскидал во все стороны. Конечно, все было залито кровью, при виде которой к горлу подступала тошнота, но еще более гнетущее впечатление оставалось от вида истерзанных, изломанных тел — маратов и астелианцев, людей и животных.