Ну и тот самый уважаемый мужчина, которому показывали последствия набега. Налицо — вроде как местный. Только чернявый да одет иначе. Явно богаче. В цветные ткани иного покроя. Главной же особенностью заключалась в том, что на его поясе покоился меч. Обычная римская спата[1], как мог судить Неждан. Хотя он сам на римлянина не походил, скорее на скифа, сармата или еще кого из того же культурного пула.

— Неждан, поди сюда, — позвал его Вернидуб.

— Это, что ли, молодой ведун? — спросил Гостята, разглядывая парня странным взглядом, в котором читались смешанные чувства, но какие — неясно, ибо слабые.

— Так и есть. Он. Молодой, а сильный. Многое ему уже открылось.

— А с каким богом он сродственен?

— Не могу сказать, — развел руками Вернидуб. — Порою кажется, будто оба Близнеца ему благоволят.

— Оба Близнеца?! Это правда? — переспросил он у Неждана с нескрываемым удивлением.

— Сам пока не разобрался. — ответил парень и постарался сменить тему. — Ежели торгом торговать, то чего гость взять хочет, а чего дать?

— Смотря то, что есть у тебя. — выступив вперед, произнес тот, кто по ромейской моде одет был.

— Шкура лося есть, две бобровые и одна от косули, а еще две заячьи и одна лисья.

— Охотой промышляешь? — нахмурился человек с мечом. И, на удивление, его речь оказалась чище, чем у торгового гостя.

— Охотой — это ежели по лесу бегать и самому искать. А коли прибрать тех, кто сам к тебе лезет, то какая же это охота?

— Не играй словами! — повысил голос визави, положив руку на рукоять меча.

— Ты — рука твоего господина. Твои дела — его дела. Он взял под свою руку эти земли и оберегает их, за что мы ему отдаем десятую долю урожая. Так ли это?

— Так, — с важностью кивнул он.

— Неизвестные люди разорили земли, что взял твой господин под свою защиту. Увели жителей и скот. Потоптали поля, оставляя выживших голодать. Плюнув на власть нашего господина и величие. А теперь ты, рука и воля его, вопрошаешь меня об охоте?

— Следи за языком! — еще громче произнес визави, которому совсем не понравилось, куда парень клонит.

— Прошу прощения, — покорно кивнул Неждан. — Сейчас я все покажу.

После чего развернулся и пошел к навесу. Взял там все шкуры и вынеся к гостям, положил их на траве.

— Это все, что мне удалось добыть.

— Ты промышлял охотой. — вынес вердикт тот, с мечом. — А с нее доля в четверо больше, чем десятая часть.

— Забирай. — прямо глядя ему в глаза, произнес Неждан. — Твое право — право твоего господина. Я не могу его оспаривать. Но видит Небо, если твой поступок будет не по-справедливости, вы навсегда лишитесь фарна[2]. И ты, и твой господин.

— Что ты несешь?! — рявкнул это человек, выдвинул на треть клинок меча…

И ситуация зазвенела, как натянутый нерв.

Разумеется, просто поднять лапки и молча сдохнуть Неждан не собирался. Он рассчитывал спровоцировать этого сармата на атаку. А потом — ходу. Заскочить под плетень навеса. Накинуть сбрую с дротиками и пулями. И устроить им тут небольшую войнушку. Благо, что ни у кого из этой братии доспехов надето не было, равно как и стрелкового вооружения в руках не наблюдалось…

Может быть так и произошло бы, но этот спокойный, полный решительности взгляд сбил с толку сармата. Никогда прежде он не видел ничего такого в здешних местах. Сильные эмоции — да. Страх там, ужас, ярость, ненависть и подобные им — сколько угодно. Но не вот такое спокойное хладнокровие. Так что, немного подумав, он секунд через десять напряженного молчания, задвинул меч в ножны. И произнес:

— Мне нравится твоя смелость, молодой ведун.

— Мне отобрать из этих шкур лучшие на долю для господина? — осторожно спросил Гостята.

— Нет. Этот молодой ведун прав. Мой господин взял эти земли и живущих на них людей под свою руку. Брать же дань с тех из них, кто не был им защищен, не справедливо. Семья его потеряла зерно и скот. Мое слово — три лета он в праве вести любой промысел, не давая долю с него.

Неждан поклонился, неглубоко, но с почтением. Он совершенно не ожидал, что сармат поступит таким образом. Меж тем, после небольшой паузы тот добавил:

— Это лето первое. А теперь, если желаете, торгуйте.

С чем он и отошел назад.

— Как ты шкуры выделывал? — спросил оживившийся ромей.

— Снимал. Растягивал. Выскабливал, убирая остатки ненужного. Потом пропитывал жиром, что с животных брал. И сушил под навесом, ежедневно разминая. Вон на том суку, — указал он рукой. — Вишь — верх гладкий. Я его жиром смазывал и, прижимая внутренней стороной, тягал шкуру туда-сюда. А потом, как она подсыхала, сворачивал трубой, мехом наружу. Да дымом костра изнутри ее коптил. Не сильно.