– Ника, меня сейчас не волнует, что вспоминает обо мне фантазерка Крюкова. Что с Женькой творится, вот что я знать хочу. Он со мной говорить отказывается! Мы девять дней не виделись. Почти. Без двух часов. Мне кажется, как в твоих любимых стихах, «что время стало».

– Лешка, что ты, как «человек дождя», все молчишь и часы считаешь.

– А ты думаешь! Считаю! Дрянь эта… инспекторша… сказала: «В пубертатном периоде (выучила научное слово!) и родные дети удивляют, а у вас приемный ребенок». Вот спокойно так сказала: «при- ем- ный». И рога у нее не выросли, и хвост не появился, и в тартарары она не провалилась. А я как истукан стоял рядом с ней и ртом воздух хватал. Теперь вот часы считаю.

Вероника встала за его спиной, сняла с плеч Нелинова полотенце, стала вытирать им его мокрые волосы. Голова Алексея наклонялась то в одну, то в другую сторону, как у китайского болванчика – любимой игрушки маленького Жени.

– Представь, Ника, позвонил я сегодня Крюковой, – продолжил Алексей, принимая из рук Вероники полотенце. – Трубку подняли и молчат. Я говорю: «Жека, это ты?» Он подождал немного и «конец связи»! Тогда, накануне, я был ночью в детской, смотрел на него спящего и думал, что же там у него с этой девочкой произошло. И чего я ждал?! Надеялся, узнаю подробности, слова нужные найду. Лучше бы разбудил и выяснил все до «суда Линча». А утром он как всегда. То забыл, это… Ботинки ему маловаты. Он говорит, что нет, но я же вижу. Мне так захотелось задержать его, не выпускать из дому.

– Ох, Леша, мне кажется все еще сложнее, чем ты думаешь.

– Куда же сложнее, родная?! Знаешь, Ника, когда в больнице он меня за брюки ухватил и распорядился «Папа, на ючки!», я ничего такого не подумал. Просто поднял и стал разыскивать, кому бы его отдать. А тут меня к тебе в палату позвали. Помнишь, я так с ним к тебе и вошел. И он спал уже. Медсестра хотела его забрать, а я смотрю на тебя, его к себе прижимаю и вдруг чувствую, что- то нас связывает. Всех троих. Мы – одно. Вот прозрение какое- то меня посетило. «Божий промысел», как сказала бы тетя Глаша.

Нелинов печально улыбнулся.

– А потом так долго ничего у нас не склеивалось. Сто раз можно было руки опустить. Но я уже испытал это чувство и потому шел к нему сознательно. Я даже когда твой чемодан у дверей увидел и понял, что ты уезжать от нас собралась, ни в чем не разуверился. Я знал, что мы будем вместе. Это Судьба. А вот сейчас я будто в каком- то космосе. Одной рукой за тебя держусь, а другая в пустоте повисла. И я сознаю, что сам пальцы разжал. Только, как это случилось не пойму!

– За меня держишься? Тогда заканчивай молчать и заниматься самоедством! Поговори со мной!

Нелинов не ответил. Откинулся на спинку стула, голову опустил, уперся ладонями в край стола. Вероника придвинулась к столешнице, протянула

руки, сплела нежные свои пальцы с его крепкими и шершавыми, не раз обожженными кислотой.

– Знаешь, что мне Римма Николаевна сказала, когда позвонила? – начала Ника, пытаясь встретиться с Алексеем глазами. – «Немедленно приходите. Ваш сын сегодня совершенно невменяемый. Набросился на одноклассника прямо во время урока. Пришлось вызывать охранника. Представьте, молодой парень – бывший десантник – разнял ребят с большим трудом. Сейчас Женя у директора. А мальчик, с которым он дрался, у врача».

Твой телефон не отвечал, и я помчалась в школу сама не своя. Ворвалась в кабинет и вижу: директор утесом над своим столом нависает, рядом инспекторша. Перед ними ты стоишь и рядом мрачный господин в черной тройке. Оказалось, что это отец обиженной девочки. Женька, взъерошенный у стены и с ним классная дама вся в красных пятнах. И слышу от инспекторши: «Избил одноклассника… Фотографии девочки в Интернете… Подписи оскорбительные…».

Ты видел, как Женя выбежал из кабинета?

– Нет. Я увидел его только мельком, когда зашел к директору, – ответил Нелинов после продолжительной паузы. – Инспекторша не дала мне даже словом с ним перемолвиться. С места в карьер сообщила, что разбирается вопрос о том, чтобы поставить его на учет в детской комнате милиции.

Больше я не оглядывался. Мне одного хотелось: поскорей заткнуть рот этой даме.

– Да! Ты смотрел на нее, как бык на матадора. А я не спускала глаз с Жеки. Я чувствовала, какой ад у него в душе. Так вот, по- моему, ты проглядел главное. Когда его обвинили в драке и в том, что он «ославил девочку на весь свет», он просто дымился от злости. А вот когда до Женьки дошло, что мы, именно мы, пусть и с оговорками, но готовы предположить, что он действительно это сделал, тогда он и сорвался! Вылетел так, что едва дверь не вынес! То, что он приемный ребенок, Женька услышал на пороге. Но в тот момент он уже не помнил себя от обиды. Нет! От оскорбления.

– Зачем ты говоришь «мы»?! Это я «признавал»! Тебе же классная дама только о драке сообщила. О фотографиях в Интернете этой девочки, Лины Маневич, знали только классная дама, директор и мы с ее отцом. И мы договорились, что постараемся разобраться во всем спокойно.

Но вот хотелось этой стерве инспекторше проучить Женю. И добилась своего! Помнишь, на каникулах шофер депутатский безобразно приставал к Маше, а наши мальчишки поставили его на место и попали в милицию? Я тебе не говорил, но Женя тогда объявил этой инспекторше, что она нарушает закон, допрашивает несовершеннолетних без родных. Мне не понравилось, как она на него смотрела. Ну, когда я туда примчался. Правда, я не знал в то время, что депутат, который заступался за своего шофера и требовал ребят наказать «за хулиганство» – это отец Виктора Тужилина. И что с инспекторшей они… на короткой ноге или как там.