Шрифт:
Фальтирис поправил сумку, чтобы откупорить мешочек, поднести его к носу и понюхать содержимое. Вода. Вставляя пробку на место, он не мог не вспомнить человеческие города, которые когда-то стояли в колеблющемся зное Заброшенных песков, каменные здания, которые были сгруппированы вокруг оазисов, вдоль берегов рек и вблизи пойм.
При всех своих недостатках люди были упорны и изобретательны.
Он бросил пузырь с водой в сумку, которую закрыл и перекинул через голову и одно плечо. Его человек, вероятно, была бы рада увидеть, что ее вещи возвращены.
Уголок рта Фальтириса дернулся.
Он подавил эту улыбку целеустремленным хмурым взглядом, подчеркнув ее рычанием. Он не стал бы принимать во внимание ее счастье и не стал бы из кожи вон лезть, чтобы угодить ей.
Но его губы все еще покалывало от вспомнившегося ощущения ее рта, такого мягкого и податливого, прижатого к ним, и в его сердце вспыхнул огонь.
Его хмурый взгляд исчез. Он сказал себе, что это из-за замешательства — с чего бы ей хотеть соединить их рты? С чего бы ей хотеть соприкоснуться их губами? Все, что имело значение, — это встреча их тазов, скольжение его члена в ее канале. Какое отношение ко всему этому имеют рты?
«Разве я не жаждал провести языком по ее коже, попробовать ее на вкус? Разве я все еще не жажду этого?»
«Разве я не жажду снова ощутить прикосновение ее губ?»
— Человек поселился в моем сознании, как паразит, — пробормотал он.
Но в глубине души он знал, что все не так просто. Хотя брачные узы служили постоянным напоминанием о ней, хотя красный жар поддерживал его желание к ней ярко горящим, частью этого был просто… он.
Потому что, несмотря ни на что, в ней было что-то интригующее, что-то манящее. Что-то, чем он мог бы восхищаться.
С гортанным рычанием Фальтирис бросился бежать, расправил крылья и взмыл в воздух. Первые лучи золотого солнечного света пробились над горизонтом, окутав землю золотым сиянием и заставив все скальные образования отбрасывать длинные, глубокие тени. Большая часть неба оставалась затянутой облаками, но он мог сказать только по влажности, что сегодня дождя не будет. Эта гористая земля — и пустыня под ее пристальным взглядом — еще некоторое время будут оставаться сухими.
Фальтирис осмотрел землю, выискивая признаки движения, признаки животных или их прохождения, так легко погружаясь в охоту, как будто его последняя охота была вчера, а не десятилетия назад.
«Но я действительно охотился прошлой ночью».
«Все просто закончилось тем, что я стал добычей».
Глава 9
Фальтирис тяжело приземлился прямо у входа в пещеру. Он без церемоний бросил свою добычу на пол и потряс руками, желая снять напряжение с пальцев. Не часто физические нагрузки причиняли ему дискомфорт, но удержание туши зверя, который был длиннее, чем он был ростом в этой форме, потребовало гораздо больших усилий, чем он ожидал — не из-за дополнительного веса, а из-за того, насколько большой, неуклюжей и безвольной была его ноша.
Как будто сумка человека, неоднократно падавшая не на свое место, чтобы несколько раз ударить Фальтириса по руке и ребрам, не была достаточно раздражающей, как будто пряди его гривы, постоянно задувавшие ему в глаза и рот, не были достаточным препятствием, мертвый бык из песчаника раскачивался и шлепался на протяжении всего возвращения в логово. Эти беспорядочные движения снова и снова нарушали и без того шаткую стабильность Фальтириса, делая этот последний полет самым медленным и неуклюжим со времени его превращения.
Он заглянул глубже в пещеру. Человек был на полпути по туннелю, недалеко от того места, где он ее оставил, сидя спиной к стене. Она была неподвижна, если не считать едва заметного вздымания и опускания груди, свидетельствовавшего о ее дыхании. Она спала?
Фальтирис должен был спать. Он должен был быть глубоко погружен в свои мечты до тех пор, пока этот человек не превратился в седую шелуху под суровыми ветрами пустыни, пока ее дети не выросли, пока…
Фальтирис зашипел и хлопнул себя рукой по груди. Его внутренний огонь пылал достаточно жарко, чтобы сжать его сердце и украсть дыхание из легких. Он согнул пальцы, царапая когтями чешую, как будто мог избавиться от этого внезапного дискомфорта.
Он знал, что вызвало эту боль, знал, что вызвало эту последнюю вспышку в его сердце — мысль о том, что она родила потомство другого мужчины.
«Неужели я пал так низко, что разозлил себя собственными размышлениями о том, что могло бы быть?»
Ответ пришел без промедления — да.
Не имело значения, была ли она человеком или драконом, русалкой или проклятым горным козлом. Теперь она принадлежала Фальтирису, и только ему. Он не позволил бы ни одному другому мужчине даже взглянуть на нее неподобающим образом. Хотел он ее или нет, этот человек принадлежал Фальтирису.