Саньку казалось, что он заледенел настолько, что если сейчас попытается встать, то развалится по кускам, как Терминатор, замёрзший в жидком азоте во второй части известного боевика. С какого-то момента он перестал ощущать тело, вместе с этим ушёл холод, наверное, это плохо, первые признаки обморожения, а может просто адаптировался как тот Кай, в которого попали осколки дьявольского зеркала Снежной королевы. Санёк разогнул одну ногу, вторую, они почти не слушались и приходилось помогать руками. Его тело было напряжено до предела, сопротивляясь низкой температуре. Он встал, хлопая заиндевевшими ресницами и облизывая ледяные синие губы.

– Ну что застрял? Выходим, всё, приехали, автобус дальше не идёт.

Все уже вышли из тёмного катафалка на вечернюю улицу, он поспешил за ними. Ещё не сняли иллюминацию, всё-таки новогодние каникулы. В окнах тут и там разноцветные огни, магазинчики украшены мишурой и гирляндами, на фонарных столбах светящаяся новогодняя атрибутика. Санёк осмотрелся. Вокруг хрущёвские пятиэтажки, где жёлтого, где серого кирпича, перемежающиеся с редкими девятинами-панельками, перекрёсток, чуть дальше небольшой торговый центр. Так… вот его-то точно надо посетить. Вот не знал бы, что в Москве, можно было бы с уверенностью сказать, что он сейчас в Чебоксарах, или Саранске, или Саратове. Никаких отличий, даже вроде вот ровно здесь он когда-то был. Дежа вю, одинаковая жизнь.

– Ну что застыл? Пойдём, вон кафе, – сказала ему Ольга, сноха покойного.

«Кафе»… Какое сладкое слово, от него веяло теплом и пищей, вкусной, сытной. Ведь мало того, что он замёрз, как герой войны Карбышев, так ещё к тому же в добавок не ел почти сутки. Во-первых, Рождественский пост, да к тому же его самая строгая часть – последняя неделя. Во-вторых, со вчерашнего дня в дороге и как-то не пришлось… Да и вообще найти в пути вот так вот запросто постную еду не так-то просто, да в общем-то особо и не предлагали. Как там сказано? «…Много званых, да мало избранных…». Санёк взглянул, куда через сугробы направилась немногочисленная траурная процессия, поскальзываясь на льду и поддерживая друг друга, чтобы не упасть. Обычная серая пятиэтажка, в центре которой вход в подвальное помещение с полукруглой аркой и вывеской, на которой написано эдаким размашистым подчерком «с претензией на каллиграфию»:

Кафе «Надежда».

Интересное название заведения для поминок. Какая уж тут надежда, когда все надежды уже кончились, осталась одна безнадёга. Не знавший ни крошки хлеба со вчерашнего дня желудок грустно заскулил и его свело голодным спазмом. Как-то раньше и не думалось о еде, не до неё было, а тут смотри, естественный инстинкт проснулся. В Саньке боролись между собой только два желания – согреться и поесть. Вот скажи ему сейчас: «Выбирай, вот тебе кусок золота на одной чаше весов, а на другой – тёплый камин и вкусный ужин», он без сомнения выбрал второе. Хотя… Ещё надо посмотреть, какого веса тот кусок золота. Он стал догонять спускавшихся в подвал-кафе на поминки родственников.

– «Нажрался, как дурак на поминках», – всплыла в голове народная мудрость.

Ох. Как ему хотелось сейчас стать тем самым дураком и нажраться самым беспардонным образом на тех самых поминках. Прямо перед глазами стояла огромная глубокая тарелка со вкусной, дымящейся, почти горячей, кутьёй – белым рисом с изюмом. Он не часто бывал на похоронах и поминках, по пальцам можно пересчитать, но из своих скудных воспоминаний помнил, что уж чего-чего, а кутьи-то всегда там хоть отбавляй. Санёк прямо физически чувствовал её запах, смаковал вкус, осязал её. Еле передвигая отмороженные ноги, он спустился в чрево кафе «Надежда».

Видно было, что это место общественного питания довольно старое, побитое временем, нечто среднее между деревенским или придорожным кафе и городской разливайкой. Ремонта тут, разумеется, не было лет уж как н-цать. Хотя, по всей видимости, в девяностые оно знавало лучшие времена, благодаря чему сохраняло остатки интерьера. На встречу вышли, застёгиваясь, две женщины бальзаковского возраста. Они громко переговаривались и смеялись, видимо были «под шафэ».

– Событиев-то у людей, событиев сколько! – как говорил старик Адамыч в незабвенном фильме «Старый Новый год».

В «Надежде» было несколько залов, пара, поменьше, налево, один, покрупнее, направо. В маленьких залах отмечали какое-то событие – день рождение или другую знаменательную дату, оттуда выходили раскрасневшиеся мужички в костюмах, усах и лысинах и дамы предпенсионного возраста в очках и старых платьях. Вот она правда жизни – у кого-то день рождения, у кого-то похороны, маховик времени ни на секунду не останавливает свой бег по замкнутому кругу. Смерть граничит с жизнью, суета сует всё суета, как сказано в книге Экклезиаста. «…Время собирать камни и время разбрасывать камни…», или, как говорил царь Соломон, «…Всё идёт в одно место: всё произошло из праха и всё возвратится в прах…». На голодный желудок потянуло на философию. Санёк, кстати, давно заметил, что если не есть ровно сутки, то сознание как будто ускоряется, словно чакры раскрываются, мыслить становится легко, слова, которые раньше было трудно подобрать, как будто сами вылетают, без помощи с твоей стороны… Ты и сам как будто летаешь, паришь и со стороны наблюдаешь за всем с тобой происходящим. Может в это время твой дух начинает существовать отдельно от тела?

Посетители кафе из левой части, впрочем, уже кажется расходились. Они надевали шубы, престарелые мужчины помогали одеваться своим престарелым подругам. У туалета, который был один на всю «Надежду», он же умывальник, скопилась небольшая очередь. Высокая женщина средних лет в неуместных обтягивающих лосинах с начёсом, за ней полная дама в сером крепдешине. Н-да, контингентец…

Пока в клозете занято, Санёк, скорее прошёл направо, в «главный» зал. Там он увидел некую отгороженную развешенными толи простынями, толи занавесками зону, делившую зал на две части, внутри которой стоял длинный стол, соединённый из нескольких покороче, на нём уже стояла поминальная еда. Санёк сглотнул, желудочный сок после суток голодания стал прожигать кишечник, вызывая в животе голодные приступы. Но его волновало даже не это.