— Он убьёт меня!.. — в ужасе прошептала Вильма.

Повеял ветерок, и правая сторона у Холодовского вдруг исчезла, точно её сдуло, а потом появилась снова. Холодовский состоял из воздуха — как мираж.

Серёга включил фонарик. Яркий луч ударил в молодую ёлочку. Одна лишь ёлочка — и всё! Не было никакого Холодовского. Не было Типалова.

— Призрак… — поднимаясь, хрипло сказал Серёга. — Лес нас пугает.

Он вроде бы взбодрился, от сердца отлегло, хотя ещё подбрасывало, но страх не пропал совсем, а лишь стёк куда-то на дно души. Откуда лес проведал, кого боялась Вильма и кого мог испугаться он, Серёга?.. Откуда?

Серёга встряхнулся. Ну на хер этот кошмар… Скорей к Алабаю!

Он пошагал, топая для уверенности, и грубо распихивал кусты и ветви перед собой. Он вообще не Серёга Башенин, который шарахается от любого привидения! Он — Митька! Учёный! Бродяга! В этом лесу он никого не боится!.. Вильма жалась к Серёге, почти наступая на пятки.

До цели оставалось рукой подать. И вскоре Серёга увидел, куда позвал их Алабай. Где укрылся вражеский бригадир, поджидая перебежчиков.

Из крутого склона бетонным плечом выставлялся узкий глухой корпус вкопанного в гору сооружения. Корпус светлел на фоне тёмных зарослей, будто скала, точнее, оголённая кость подземного скелета Ямантау. К торцу здания крепилась башня из перекрещенных стальных балок; в ней скрывалась лестница с ограждением. Ломаными зигзагами лестница поднималась в башне на высоту третьего этажа. И там чернел проход. Настоящий, не замурованный. Тот самый проход в объект «Гарнизон», который был так нужен Митяю. А над проходом горел маленький синий фонарик.

Митя сидел на помятом капоте мотолыги будто на камне у края земли. Жизнь расстилалась перед ним, словно неведомый океан, но выглядел этот океан как заброшенная станция Пихта. Ржавые рельсы, бурьян между шпал, разный хлам, угнетённые деревца, пустые товарные платформы, жутковатая раскоряка харвера за перроном — и тёмная стена вечернего леса.

На перроне бригада готовилась к ночлегу. Егор Лексеич дремал после ужина, развалившись на раскладном стульчике. Алёна возилась с продуктами. Фудин и Костик резались в очко и беззлобно ругались. Маринка задумчиво подкидывала шишки в костёр. Матушкин бродил по дальней стороне перрона и всё вызванивал Талку. Калдей уже завалился на спальный мешок. Не было Вильмы и Серёги; Алёна сказала бригаде, что пленная Вильма развязалась и сбежала, а Егор Лексеич пояснил всем, что отправил Серёгу на задание.

Митя уже не боялся облучения и не прятался под интерфератором. Он же Бродяга. В нём поселился лес. Он — часть фитоценоза. И — увы — ему ничего не изменить. Митя пытался вместить это в своё сознание. Точнее, перенастроить сознание и принять необратимость. Плохо ли быть частью системы? Но ведь любой человек всегда часть системы. Часть человечества и часть биосферы.

Стать Бродягой — не значит смерть. Бродяги не умирают, а лишь теряют человечность. Им больше не требуется социализация. Однако, скорее всего, они сохраняют способность мыслить. Даже клумбари отвечают на вопросы… Это Митю и ободряло. Он не верил, что, оставшись разумным существом, он утратит интерес к осмысленной жизни. Узнавать и понимать — так же важно, как есть и пить. Пока в нём не угасла яростная тяга жить, он не превратится в ходячее растение. Не позволит себе деградировать. Нет, он не растворится, не исчезнет. Он не слабак и удержит себя.

Митя думал о том, о чём Егор Алексеич сказал как бы походя, ненароком, вскользь… Он, Митя, и Бродягой сможет общаться с учёными, как общался Харлей. Это даже обнадёживало. В статусе Бродяги он, Митя, станет куда более ценным сотрудником миссии… Станет объектом изучения. Образцом. Вряд ли на свете найдётся второй Бродяга, разбирающийся в фитоценологии и готовый предоставить себя для исследований…

Он действительно сможет работать Бродягой для бригады Марины — и для бригады Егора Алексеича, конечно. Это не только деньги, но и наблюдение за селератным лесом. Да, он будет искать «вожаков», но срубленные коллигенты восстанавливаются, да и много ли их уничтожают бригады?.. Угроза лесу — не бригады, а роботизированные лесоуборочные комплексы. Вся бризоловая экономика Китая, а не мелкие промыслы местных жителей.

Но местные жители как раз и являются тем, с чем ему, Мите, невыносимо сосуществовать. Хотя, может, здесь не всё так плохо? Точнее, так плохо везде, и в городе тоже, а не только здесь, среди лесорубов? Алик Ароян говорил, что якорная установка для местной антропологии — война. Однако в городах тоже верят в войну. В лесу — в ядерную, в городах — в информационную… А есть ли разница? Распад человечности — он везде распад. Просто в лесу это очевиднее. Зато в лесу он, Митя, будет изолирован от навязчивой коммуникации с обществом распада. С бригадой он как-нибудь поладит, а с обществом — нет. Превращение в Бродягу ему надо воспринимать не как беду, а как дар судьбы! И девушка, которую он здесь обретёт, стоит дороже всего, что он утратит…

Егор Лексеич тихонько посматривал на Митю. Он прекрасно понимал, о чём сейчас думает этот городской парнишка. Уговаривает себя согласиться на предложение бригадира. Ищет, чем хорошо работать Бродягой. Примеряется к новой своей жизни. Всё правильно. Егор Лексеич на такое и рассчитывал. Он сразу был уверен, что Митрий из его лап никуда не денется. Он, бригадир Типалов, и не таких утаптывал.

Сегодня вообще был переломный день. Намечено сто восемнадцать «вожаков». Подготовлена ловушка для Алабая. И бригада расфасована как надо. Вильма — лишний груз, но её больше нет. Назипову он выгнал, от неё всё равно одни лишь бабские ахи-охи. Серёжку тоже удалил: Серёжка на Муху нацелен, а не на бригадира, он ненадёжный. И Митрий сломался. Теперь у него, у Егора Лексеича, исправная бригада с Бродягой. Техника — в комплекте. Делянка — рядом. Осталось только со «спортсменами» порешать…

Митя зашевелился, спрыгнул с капота мотолыги на рельсы и двинулся в лес — на тропу, что вела к ручью. Маринка проводила Митю взглядом.

— Дядь Гора, а чего он такой конченый? Ты ему что-то сказал, да?

— Да ничего особенного, Муха, — пренебрежительно усмехнулся Егор Лексеич. — Просто мозги ему вставил на место.

— Это как?

Егор Лексеич пожевал губами, словно примерялся к хорошей новости.

— Короче, Муха, никуда он от нас не уйдёт. Не вылечат его в городе. Будет здесь Бродягой. Готовься, после командировки начнём тебе бригаду собирать.