Герман последовал за слугой. С вибрацией, скрежетом, лязгом и визгом лифт поднял их на верхний этаж. По хилой, едва ли не временной лесенке они взошли еще на этаж. Там, в застоявшейся жаре, находилась единственная дверь без внешнего и внутреннего замка. Слуга дернул ручку, дверь распахнулась, на них дохнуло, как из парилки. Слуга ткнул пальцем в разные стороны:

"Сэр, вокруг железная крыша".

2 Ночь прошла в мучительной бессоннице. Время от времени он поднимался, вымачивал под теплым душем простыню, ложился, обернувшись испаряющейся влагой, а когда простыня высыхала, снова вставал и тащился в душ. Он забылся только под утро. Ненадолго. Проснулся от стука. Открыл дверь. За ней никого.

Он раздраженно дверь захлопнул. Сквозняк увеличил ее скорость до оглушительного грохота, от которого должны были проснуться все обитатели гостиницы. Он отошел от двери на цыпочках, приблизился к открытому окну.

Под ним была плоская крыша дома, на которой из битого кирпича строили простое помещение, что-то похожее на кухоньку, что подтверждал тихий дымок из временного дымохода. Среди строительных материалов сидел на корточках человек и колол обрезки досок. На крышу вышла грузная женщина, резким голосом распорядилась , слуга закивал, уронил топор и сунул худое тело в постройку. Женщина помедлила , огляделась, зевнула и тоже удалилась. Герман тоже хотел удалиться в наконец-то остывшую постель, но его задержал у окна воздух, насыщенный птицами и цветами. А тут и слуга опять объявился, но теперь он был этажом ниже, на бетонированной веранде. Ее от дождей защищал навес, от взглядов соседей и прохожих - стена высотой в человеческий рост, на стене стояли горшки с цветами. Темнокожее щуплое тело слуги боролось с двумя ведрами воды, он направлялся к синей бочке.

Да, а вчера, - припомнил Герман, - этой бочки там точно не было. Вчера, мельком выглянув из окна, я увидел на этой веранде плетеные столик и несколько кресел. В такую жару, подумал я, на этой веранде сидеть не станешь. Зато там, наверное, замечательно в сезон юго-западного муссона.

Знаю из прошлых ощущений: как хорошо , развалившись в кресле, со стаканчиком виски или рома, смотреть на сплошную стену воды, летящую в трех шагах от тебя и обрушивающуюся на твердое. Грохот, прохладные брызги и ветер, дрожащий исчерканный контур дерева... В такие моменты его память рисовала под деревом двух подростков, физически развившихся почти в девушек, а по поступку (в грозу под деревом!) - перепугавшихся маленьких девочек. Их оглушало и ослепляло комковатое черное небо, а струи-нити и молнии-иглы сшивали землю и небеса со скоростью взбесившегося "Зингера". Герман круто свернул к бере~, уговорил их забраться в лодку и повез к городскому причалу.

Ливень как будто раздел одну девочку, то есть ее светлое платье от воды стало прозрачным, и Герман, студент двадцати лет, боролся с собственными глазами и мечтал, чтобы до причала оставалось еще миль сто.

Слуга составил ведро на пол, поднатужился над другим и опрокинул его над бочкой. Вода выбросилась из ведра, как жирная мерцающая рыбина. Слуга исчез и вскоре вернулся, и сцена, завершаемая рыбиной, повторилась еще много раз.

Герман терпел скуку повторов, поскольку надеялся, что бочка когда-нибудь все таки наполнится , и начнется новая сцена. Возможно, эта новая сцена будет еще скучнее старых, скажем , какое-то долгое время в бочке будет блестеть вода, и в лучшем случае все оживит птица, прилетевшая напиться, - но все мы миримся с настоящим только упорной надеждой на то, что грядущие сцены жизни окажутся более увлекательными.

Было похоже, что всю свою жизнь слуга проходил с опущенным взглядом, но если бы взгляд его взбунтовался и взметнулся выше горизонтали, в сторону гостиничного окна, - он бы увидел в нем иностранца, по пояс обрезанного подоконником. Не углубляясь в детали увиденного, он бы отметил белизну пухлого нетренированного тела, непривычную в этих смуглых краях, пивное брюшко, облысевший лоб с седыми остатками волос, полузатененные очки (без которых по причине сильной близорукости Герман обходился только в душе и, разумеется, во сне). Бочка наполнилась до краев. Слуга исчез и не возвращался, и все всегда подмечавшие птицы косили мерцавшими бусами глаз на мерцающий круг воды. Слуга опять появился на крыше и продолжил колоть щепу.

Где-то громко включили радио с бесконечной надрывной мелодией.

В девять Германа ждали на фирме, и ему бы проявить благоразумие, то есть скорее вернуться в кровать, но он оставался у окна. Любопытно, как женщина будет мыться, - останется в сари, или разденется? Последнее, казалось бы, естественней, но как человек, объездивший свет, Герман обрел право на утверждение: половина женщин планеты моют тело не раздеваясь. В любом случае, отчего бы не подсмотреть интимную сценку и сделать несколько фотографий. Герман задернул пыльные шторы, оставив в них щель размером с лицо.

На веранде случилось движение - уже знакомая грузная женщина направлялась в сторону бочки, на широком бедре, как на волнах, раскачивался голенький младенец. Она подняла ребенка над бочкой, - Герман это сфотографировал, - и окунула его в воду. Девочка заплакала, задергала ножонками, ее посадили на бетон, намылили тельце, ополоснули, подхватили на руки и унесли. Плач, затихая, ушел вглубь дома, и снова над всеми звуками улицы воцарилась плачущая мелодия.

Пока ничего не происходит, можно отвлечься на скучноватое, но необходимое пояснение, почему Герман не расставался с камерой и даже телеобъективом. Как работника экспортного отдела, его отправляли в разные страны для заключения контрактов на поставку сельскохозяйственной техники, попутно приходилось разбираться и с гарантийными претензиями. Больше всего таких претензий поступало из стран третьего мира, где технику, проданную корпорацией, ~било небрежное обслуживание . К отчету о каких-то нарушениях было полезно приложить фотографии сло- мавшейся детали, состояния ремонтной мастерской, не обслуженного узла, засоривше- гося фильтра, не менявшегося масла. Но это

– зевательные причины неразлучности Германа с фотокамерой, были причины и интересные. Он порой попадал в места, о которых не знали в туристских агентствах, и там ему случалось сфотографировать что- нибудь необычное.

Особо любопытные фотографии он иногда посылал в журналы, и какие-то были опубликованы (дети, разметавшиеся во сне на спине гигантского буйво- ла, едва выглядывавшего из воды; крестьянин, ужасно покусанный тигром; человек, выращенный в кувшине - с огромной головой и карликовым телом). Удачные снимки он увеличивал, вешал на стенах своей гостиной, и к осмысленной декорации добавлялся такой плюс: было о чем поговорить с самыми неинтересными гостями.