– Этот-то?
– Сержант брезгливо сплёвывает на мёртвое тело.
– Выродок. Тридцать восемь убийств. Включая женщин, детей, стариков. Изувер, каких мало. Младенцев в колодцах топил, беременным бабам животы вспарывал, а год назад целую семью в избе спалил. Запер снаружи, керосином плеснул - и поджёг. Я, видишь ли, прежде чем привести приговор в исполнение, всегда с делом знакомлюсь. Чтобы рука не дрожала и кошмары по ночам не душили. Чтоб всё по совести было. Усвоил?

Рядовой громко сглатывает подступивший к горлу комок и снова молча кивает.

– Семь лет ловили подонка. Взяли с поличным, прямо на месте последнего убийства. Обложили гада, как медведя в берлоге. Жаль только, ту девчушку спасти не успели. А раскололся сразу, всё подчистую выложил, от и до. Так-то, парень... И хватило ведь наглости попросить минуту перед смертью! Чтоб я, значит, не смел его трогать, пока время не выйдет. А мне что? Мне не жалко. Пускай. Я никогда не отказываю клиентам в их последней просьбе, коли она не выходит за рамки... А этот, глянь-ка, ещё и лыбится! Небось, какую-нибудь мерзость перед смертью вспоминал, подлюга. Или о новом изуверском убийстве мечтал. Говорят, богатым воображением отличался, душегуб хренов. Мужичок-то с виду неказистый, ничем не приметный, а на ж тебе ...

И впрямь, на залитых кровью губах убитого застыла безмятежная улыбка. Улыбка человека, чья совесть никогда не знала вины.

Словно смерть не коснулась его, прошла стороной...