— Молодцом.

— Насмехаешься?

— Хвалю, дура. Надо было ещё до русалки уходить. А то, вон, Егор — любитель довести простое дело до такого состояния, что хоть плачь.

— Ну, то Егор. Я-то не такая.

— Ты другая, да. Егор смерти ищет, а ты ищешь, как бы тварей побольше перебить. Не, серьёзно, прям очень рад, что ты отступила. Потом, если хочешь, вернёмся вместе.

— Да куда ты там вернёшься? Лес и лес. Вон, за ворота выйдем — и то же самое будет. Как сбесились все, ей-богу…

— Ну да. Вий — дело такое.

— Ещё бы! Погоди. Что?!

Я вздохнул. До сих пор никто, кроме смоленских охотников, о вие не знал. Но хранить эту тайну вечно нельзя, да и незачем.

— Вий проснулся, Земляна. После того, как мы Троекурова грохнули. Одну деревню под Смоленском уже подчистую выжег. И твари, почуяв предводителя, лезут со всех сторон со страшной силой.

Глава 13

Земляна побледнела. Я внимательно смотрел на её лицо, ждал финальной реакции. И дождался.

Земляна порывисто схватила меня за руку, стиснула её так, будто мы были страстными влюблёнными и прощались навсегда.

— Владимир, знай: даже если все сбегут — я с тобой останусь.

— А если я сам сбегу?

— Ну, значит, и знать тебя не хочу после этого! — она бросила мою руку.

— Расслабься, шучу.

— А есть хоть какая-нибудь ситуация, в которой ты шутить не будешь?!

— Ну… Если… Кгхм… Я обдумаю этот вопрос и дам на него обстоятельный ответ завтра. А пока — как насчёт прогуляться?

— Да куда ты меня зовёшь-то всё?

— Да в Поречье, Авроса повидать хочу. Вопрос к нему имеется.

— Авроса? — побледнела Земляна ещё сильнее, чем от вия. — Так он же пьёт.

— А кто не пьёт? Все мы грешны.

— Нет, ты не понимаешь! Аврос — пьёт.

— Да всё я понимаю. Ну, пьёт…

— Нет, ты совсем-совсем не понимаешь. После того, как ногу потерял, он тоже пил. Так тогда в Поречье три кабака исчезло.

— Как так — исчезло?

— А вот так. Подчистую. Про один достоверно известно, что горел, надёжные люди видели. Про остальные два и того сказать не могу. А очнулся Аврос тогда в деревне, в пятидесяти верстах от города, на быке.

— Каком быке?

— Шут его знает, каком. Лежал, говорят, на быке, а бык травку щипал. Местные божатся, что не их скотина, сам Аврос ничего не помнит. Нет, Владимир. Если Аврос пьёт — лучше к нему не лезть.

— Боишься, то есть?

— Кто? Я?! — Земляна подскочила. — Да пошли!

— Моя девочка, — засмеялся я. И немедленно увернулся от хука с правой. — Ладно-ладно. Пошли наверх, в кабину. Я заодно мешок возьму, кости сдам. С деньгами всё веселее, чем без денег. Даже к бухому Авросу идти.

* * *

Пореченский приёмщик посмотрел на мешок с уважением. Крякнул и отсчитал шестьдесят один рубль. После меня рассчитался с Земляной. Когда мы уходили, пошёл запирать за нами дверь.

— Ты чего это? — спросил я. — День ещё в разгаре.

— День в разгаре, а денег в кассе нет. Передайте там своим, кого увидите, что до понедельника могут не соваться. Нечем мне с ними расплачиваться.

— Почему до понедельника?

— Потому что сегодня пятница, а завтра — суббота. Поступлений с казны не будет, пусть до понедельника ждут. Или до вторника. Скорее, до вторника.

— Бардак. А если человеку вот прям щас деньги нужны?

— Ничего, подождёт. Вашему брату во всех кабаках в долг наливают.

Приёмщик захлопнул дверь. Я услышал, как скрежетнул засов. Покачал головой.

— Хорошо, что сейчас сдали, — сказала Земляна. — А то потом ждали бы до четверга.

— Почему до четверга?

— Потому что в понедельник ещё точно ничего не будет, не успеют. Во вторник прибегут все те, кто с пятницы ждёт, опять всё выгребут. А в следующий раз поступление из казны — в четверг. Если успеют, конечно.

— Бардак, — повторил я. — Снабжение поставлено отвратительно.

— Ну, что поделать. Захолустье у нас. И хлопотать об охотниках, считай, некому.

— А можно где-то хлопотать?

— Говорят, можно. В Петербурге каждый год по осени главы орденов собираются, решают всякое. Царским советникам докладывают о нашем житье-бытье, ежели надо чего — помощь какая, али другое, рассказывают. Иной раз, говорят, и сама государыня на совет приходит. Она охотничьей жизнью очень интересуется. Говорит, что мы надежда и оплот государства.