К нам не подходили, но прислушивались, я увидел на лицах курсантов и курсисток усмешки. Глориана как будто стала крупнее от ярости, но внешне остаётся такой же ледяной королевой, хотя уже не только я видел как быстро вскипает и, подозреваю, совсем не от счастья.

— Вадбольский, — произнесла она медленно и с таким видом, словно насаживает меня на остриё длинного узкого меча, — договорим после занятий.

Я церемонно поклонился, подпрыгнул и снова поклонился с изящными движениями рук, что явно понравились бы её бабушке и дедушке.

— Я весь к вашим услугам, княжна. Весь! От макушки и до самого membrum virile.

— Вадбольский, — прервала она таким тоном, что воздух в самом деле стал холоднее. — Я сказала, после занятий!

Развернулась и гордо удалилась, а за нею, бросив на меня презрительные взгляды, пристроились две хорошенькие барышни, явно метят в будущие фрейлины.

Две последние лекции посвящены истории сложных отношений России с соседями, я слушал в полуха и раздумывал, что зарабатывать на тварях из Щелей Дьявола весьма красиво и героично, но несерьёзно. Хорошо бы какое-то производство, ту же аптекарскую лавку в отдельном домике, пусть даже снятом на время.

Можно подумать насчёт производства термометров, барометров, дешевых часов-ходиков для каждой семьи…

Правда, уже начались попытки наезда, отыскались желающие подмять под себя даже моё жалкое производство простейших лекарств «от головы» и «от живота».

Мир жесток, выживает сильнейший. Если бы это касалось только борьбы за еду или нефть, я бы понял, но аристократы, раньше не верил Дюма, убивают друг друга на дуэлях за косой взгляд или за неверно понятое словцо, а это уже, на мой книжный взгляд, перебор.

Но в торговом и промышленном мире борьба идёт не менее ожесточенная, только я, избалованное дитя своего времени, не знаю ещё, что за высокую прибыль, как говаривал Маркс, промышленник пойдет на любое преступление…

В коридоре резко прозвенел звонок в руках пробежавшего работника, преподаватель огласил тему завтрашней лекции и позволил покинуть аудиторию.

Глориана перехватила меня там же во дворе, когда я в одиночестве шёл в направлении жилого корпуса курсантов.

Глаза её сверкали бешенством.

— Сюзанна раскололась, — прошипела она мне в лицо. — Говорит, раз её постылый жених выбыл с твоей помощью, она свободна, и теперь выйдет за тебя!

Я помялся, ход Сюзанны понимаю, выходить за такого бедного и малотитульного не станет, но чтоб отец не навязывал ей женихов по своему выбору, соврала, дескать уже выбрала, разговор на тему обручения закрыт.

Глориана сказала с нажимом:

— Вадбольский! Что скажете в своё оправдание?

Я пробормотал:

— Ну, раз уж Сюзанна выдала нашу тайну, то что ж… подтверждаю. Пока жених и невеста замесили тесто, потом будем жить-поживать, добра наживать. Мы хозяйственные.

Она отшатнулась, на лице сменялись бешенство, разочарование, даже растерянность, наконец вернулась в прежнюю разозлённость.

— Какой на хрен жених?.. Вадбольский!

Я сказал застенчиво:

— Ваша светлость… слова какие употребляете… Меня в краску вогнали. От такой красивой женщины, а вы красивая, хоть и злющщая, слышать такое диссонансно в полном когнитивизме…

Она перевела дыхание, даже не слушая, что я там мелю, такие женщины слушают только себя, да все они такие, сказала уже почти деловым голосом:

— Нужно думать о следующей Щели Дьявола. Иначе наша репутация начнет падать. Мы должны доказать, что наши рейды неслучайность!

Я сдвинул плечами.

— Вряд ли жена отпустит. Это, по её мнению, несовместимо со статусом женатого человека. Я буду домовитым, толстым и хозяйственным.

Он почти прошипела:

— Ах, ещё и женатого? Вы готовы терпеть над собой женский каблук?

Я вздохнул, развел руками.

— Ну… у неё очень красивая обувь. И ноги, кстати… Я же суфражист, мать вашу… Это такой эвфемизм из Древней Греции!

Она зло ощерила губы.

— Уже и ноги успел рассмотреть?

Я скромно опустил взгляд.

— Дианы грудь, ланиты Флоры, прелестны, милые друзья! Однако ножка Терпсихоры прелестней чем-то для меня… В смысле, Сюзанна тоже эта… суфражистка…

— Суфражистка? — вскрикнула Глориана — Да без родительского позволения чихнуть не смеет! Это здесь говорит что угодно, а там…

Я сделал вид, что мне дико неловко, вот даже не могу смотреть ей в глаза.

— Ну… вообще-то она больше раскована… чем вы, ваша светлость, предполагаете…