Когда пришли на ток женщины из МТС, обрадованный Герасимов бросился к ним.

— Давайте, девушки, давайте, милые. Будем сегодня зерно сортировать, сушить.

На работу вышла даже жена бухгалтера Варвара Карповна, женщина уже немолодая, полная и рыхлая, ходившая зимой и летом в махровом халате, любительница побыть в веселой компании и посплетничать. Она варила мужу обеды, ухаживала за многочисленной стаей кур и читала старинные, потрепанные, без начала и без конца, романы. Выход ее на работу удивил колхозников. Никто не знал, что накануне ей пришлось выдержать крупный разговор с мужем, который пригрозил «расславить» ее через стенгазету. Увидев руки Клавы, она разволновалась:

— Мыслимое ли дело, с такими руками выходить.

Клава ничего не ответила и, превозмогая боль, принялась перелопачивать рассыпанное для просушки зерно. Впрочем, работать ей пришлось недолго. Из МТС прибежала Панька и, тяжело переводя дух, торопливо сообщила:

— Тетю Клаву… Александр Александрович… бухгалтер… требует в контору…

— А я на станцию за почтой, — добавила Панька и побежала, широко размахивая тонкими руками.

Бухгалтер Александр Александрович встретил Клаву ворчливо:

— Поразгоняли всех… а я тут хоть караул кричи… И сведения давай, и материалы выписывай. Придется вам сведениями заняться по уборке… Слышали, как Сидорыч с Валей вчера маханули?

Федор вместе с Сашкой принялся за ремонт мотора третьего комбайна. Он снял крышку блока и посмотрел клапана. Они оказались подгоревшими… Сашка наскоро соорудил приспособление и, вооружившись ручной дрелью, начал самую скучную работу — притирку клапанов.

Федор проверял ход поршней. Он был сегодня сосредоточен и молчалив, с Сашкой почти не разговаривал. Вдруг Сашка бросил дрель, присел на колесо стоявшего рядом комбайна и захохотал. Федор с недоумением посмотрел на него.

— Ты чего? Свихнулся, что ли?..

Сашка едва взглянул на Федора глазами, полными слез, и снова затрясся от хохота.

Федор знал, что Сашка мог очень долго смеяться по самому пустяшному поводу, поэтому, махнув рукой, принялся за поршни.

— Понимаешь… какая штука… — начал Сашка, вздрагивая от смеха. — Вспомнил я, как приехал Степан Петрович. Подсекин меня позвал тогда и сказал, чтобы я спрятал самовары да кастрюли, что мы тихонько чинили. А накануне мы, значит, один заказик выполнили, водки получили и тюкнули подходяще. Голова болит, страсть. Пока, говорит, ты заховаешь куда подальше, а я в это время буду шарики крутить директору в конторе. Я, значит, пришел в мастерскую часов в семь и потащил мешок со всякими кастрюлями и самоварами в бункер — вот в этот самый комбайн. А Головенко цап-царап меня вместе с мешком…

Сашка радостно всхлипнул и, ударив себя ладонями по коленкам, разразился новым приступом хохота.

Федор не выдержал и тоже засмеялся. Он любил этого старательного, жизнерадостного парня. Сашка был хорошим слесарем, знал тракторы и комбайны в совершенстве. Работал он добросовестно, но очень медленно. Зато все, что выходило из его рук, было безусловно высокого качества.

— Тебя женить, Сашуха, надо. Что холостяком ходишь, — сказал Федор.

Сашка подумал и ответил:

— Не время еще. Надо войну кончить… Потом!

— Ты бы пить бросил.

— Пить. А разве я пью? Это через Подсекина. Я паял, лудил, ну, значит, вроде в компании с ним. Приходилось. А так к водке у меня нету пристрастия.

— Ну, вот и брось совсем. И женись. Неужели на примете никого нет?

— Есть-то — есть, да она не больно на меня глядит.

— Кто такая?

Сашка безнадежно махнул рукой.

— Шура Кошелева…

Федор оторвался от работы и посмотрел на него. Шура Кошелева — краснощекая, с веселыми глазами, белокурая девушка была какой-то на удивленье чистой, как свежий снег. Своей бесхитростной, детской восторженностью она вызывала хорошие улыбки у товарищей. Она принадлежала к тем девушкам, которыми нельзя не любоваться.

— Хорошая девушка, — раздумчиво сказал он.

Сашка горестно вздохнул.

— Лучше не надо… Обходительная, симпатичная. Да она за меня не пойдет. Ласковая, а только не то… Я вижу.

Это горькое чувство любви без взаимности было знакомо Федору: он вспомнил Марью. И вдруг Сашка, пьяница, каким он знал его, показался ему совсем другим человеком, и Федору стало жаль парня.

— Ничего, друг… Это ничего… — проговорил он.

— Я знаю, что ничего.

Сашка вздохнул, бросил окурок, затоптал его ногой и принялся за работу. Федор, чтобы замять щекотливый разговор, спросил:

— Как думаешь, Саша, кончим мы к вечеру комбайн? Директор дал задание…

— Раз задание, — подумав, сказал Сашка, — надо будет кончить, — и неожиданно добавил: — Нравится мне Степан Петрович. Душевный человек. Другой бы за такие дела, как были у нас с Подсекиным, под суд закатал бы, а он ничего.

Клава стала работать учетчиком в бригаде дяди Тимоши. Она как-то вся подобралась, загорела и выглядела моложе своих двадцати восьми лет. Взгляд ее утратил обычное насмешливое выражение. Эту перемену заметили люди. Она не раз слышала вопросы: «Что с тобой?», но отмалчивалась.