Бабушка, прости.

Баня, по ходу, почти растопилась. Женщина поставила нагреваться воду в кастрюльки, в одну бросила листья чёрной смородины, душицы и малины для аромата, во вторую – крапиву с календулой для волос.

Эх. Как же здесь всё-таки хорошо.

Шум листвы, тёплый ветер, темнота. В городе никогда не бывает по-настоящему темно или тихо. Транспорт, баннеры, люди, коммунальные службы, соседи. Был бы здесь нормальный Интернет, можно было б приезжать на лето в дом и работать на удалёнке. Благо, профессия дизайнера позволяет.

Вода закипела. Анна пошла в баню, осторожно ступая по траве. Лес, кстати, перестал шуметь: ветер стих и стало душно. Гроза, что ли, собирается. Хоть бы дороги не размыло, а то заглохнешь где-нибудь и эвакуатор без сотовой связи не вызовешь. Конечно, может чудо случится и в этот раз операторы наладят её побыстрее. Вон, электричество-то работает. Эх.

Баня прекрасна. Пар, запах дерева. Расслабление.

Женщина не торопилась. Попариться – походить по траве – снова внутрь. Сто лет так не мылась. Может и кожа отчистится – на косметологе сэкономит. Анна начала растирать грубой тряпкой лицо, плечи, шею, грудь. Грязь вместе с ороговевшей кожей скатывалась в шарики. Кайф.

Захотелось спать. Женщина вышла из бани как была, голышом. И замерла.

В дверь её дома кто-то стучал. Калитка, что ли, была открыта?

Меньше всего Анне хотелось, чтобы завтра её нагое тело обсуждала вся деревня. И так еле выпроводила делегацию из соболезнующих старух. Будто можно серьёзно оплакивать человека, чей возраст перевалил за сто. Любопытно им было на правнучку поглазеть да кости перемыть. Деревня.

Аня не шевелилась. Хоть бы её не заметили. Наконец, посетитель, точнее посетительница, теперь, когда глаза женщины привыкли к темноте, она явно могла разглядеть светлое платье, пошла прочь. Странно, гостья не была похожа на бабку, только что немного прихрамывала, подволакивала левую ногу. А ещё будто светилась. Анна моргнула: видимо от долгого парения в глазах мерцало.

Фух. Ушла. Пошла к соседскому дому. Может, помощь нужна? Придёт ещё, если понадобится. Тем более, вон, дверь открылась – значит, впустили.

В этот день Анна уже не стала убираться. Доползла до кровати и провалилась в сон. Правду говорят, что на природе крепче спится.

Утром женщина проснулась в великолепном настроении.

Во всём теле ощущалась лёгкость; в коем-то веке не сушило кожу; волосы пахли чем-то лесным, ведьминским; от мучившей её головной боли не осталось ни следа. Светило солнце. Правда, вчерашняя духота никуда не делась, надо бы открыть все окна, проветрить. Сегодня много дел. Протереть пыль, перебрать прабабкины вещи, отыскать хоть какие-то документы на дом и, если повезёт, фотографии. На память.

Анна любила наводить чистоту. Процесс её умиротворял, а видимый результат неизбежно радовал. Изба была не слишком большая: две комнаты и что-то типа кухни с настоящей русской печью и старинной утварью. Внутри бедно, но чистенько, опрятно: вещи не разбросаны, печь белёная, на окнах занавески в цветочек, на полу – круглые разноцветные коврики из старой одежды, на столе – высохший букет в вазе, спицы с недовязанными носками. Никаких въевшихся пятен или неприятного запаха. Как она в таком возрасте умудрялась за бытом следить? Удивительная была всё-таки женщина.

В общем, процесс пошёл быстро. Аня помыла полы и подоконники, вытряхнула коврики да одеяла, прошлась тряпкой по полкам да прочим поверхностям. Перешла к разбору вещей.

И здесь нахлынуло.

Женщина ощутила стыд. Как так вышло, что человек, дарившей ей в детстве тепло и ласку, закончил свои дни в одиночестве в этой глуши? Она умирала одна, пока Анна занималась своими обычными делами и даже не думала о прабабке. Пусть соседи и заверяют, что смерть пришла быстро и Мария Николаевна не мучилась, но всё равно, она была одна. Без близких. Кому по нраву одинокая смерть? В последний раз не взглянуть на дорогих сердцу людей.

Имеет ли Анна право вообще здесь находиться после такого? Рыться в шкафах, сортировать вещи: эти на выброс, эти продать, эти себе. Тьфу. С другой стороны, если этим не заниматься, то всё просто со временем сгниёт, больше никого не порадует.

Ладно. Уже нет смысла себя корить. Что было, то было.

Одежду женщина перебрала быстро: всё уже изношенное, в заплатках. Посуда была поинтереснее: чугунная кочерга, судя по клейму, ещё позапрошлого века; набор антикварных серебряных приборов; одна-единственная уцелевшая кружка из тонкого фарфора. Откуда она вообще здесь? Деревянная прялка, вековое зеркало в потемневшей раме, зингеровская швейная машинка лохматых годов – прямо как экспонаты краеведческого музея.

Анна улыбнулась, отыскав на полке два новых комплекта белья 1937 года, – подарок на свадьбу, судя по дате. За бельём в баночке лежали монеты, некоторые ещё времён царской России, пуговицы и часы. Также нашлась коробочка, где было одно-единственное фото Марии Николаевны с мужем, пожелтевшая тетрадь в красной кожаной обложке, книга рецептов и брошка с крестиком. Тетрадь Аня положила отдельно: надо обязательно прочесть в память о прабабушке. Вроде всё.

Ещё сундук под кроватью. Господи!